Это был очень рискованный тест. Ситуация продолжала оставаться непонятной для Летучих и, значит, опасной, провоцируя уход из нее. Но на Совете посчитали, что потенциальная угроза здесь все же невелика, и разрешили включить тест в батарею. Очень соблазнительной выглядела его высокая валидность.
– Двести сорок три миллисекунды – окципито фронталес, лобная, – буднично сообщил Малыш. – Потом, за бровями – остальные.
Свирь почувствовал, как судорожная гримаса, с которой он не в силах справиться, предательски перекашивает лицо. Сказанное Малышом означало, что реакция мышц лица в двадцать раз превысила обычный латент непроизвольного удивления. Сработавшие «Волчок» и «Монета» открывали теперь выход на контакт!
– Запускай «Схему», – коротко распорядился Малыш. – Только осторожно.
Свирь напрягся и подобрался. Чувства его обострились, и с трудом усмиряемое тело каждой воспаленной клеточкой ощутило лихорадочно стучащие под черепом секунды. Теперь начиналось главное.
– Полно тебе с ними! – зашумели в толпе. – Играть давай!
– Сыграем, сыграем… – терпеливо пробормотал Свирь.
– Не торопись… – предупреждающе бубнил Малыш. – Следи, чтоб ты мог отработать назад. Сделай паузу.
Голос Малыша звучал слабо, словно издалека. И все окружающее вдруг оказалось за прозрачным барьером, сливаясь в безликий, размытый фон, из которого вырывались неясные звуки. И напряжение свело скулы, стеснило дыхание. Центр считал вероятность того, что Летучие не уйдут из ситуации, достаточно большой. А если нет? Или депрессивный характер реакций сменится агрессивным?
Он не имел права рисковать, но каждый его шаг был огромным риском. Когда-то ему казалось, что труднее всего найти Летучих. Ерунда! Самым трудным был контакт – стремительный и знобкий, как встречный бой… Зажмурившись, он сжал балансир и ступил на проволоку.
Двадцать девять лет он готовился к этому. И в то, начисто забытое им, время, когда учился ходить и правильно держать ложку, и тогда, когда, ненавидя себя, пытался- оторваться от края побеждающего его десятиметрового трамплина, и в те семнадцать часов, которые он падал с прогоревшим двигателем в Юпитер, не зная, что это всего-навсего последний экзамен, и потом, трижды попадаясь уже по-настоящему, и, видимо, научившись все-таки умирать, поскольку до сих пор остался живым, – все эти годы он, сам не зная того, готовился к этим очень коротким четырем минутам. Не у каждого в жизни случаются такие минуты, – но если они вдруг пришли к тебе, самое трудное – не растеряться и сделать именно то, что надо делать. Другие, возможно, назвали бы это подвигом. Но только никакого подвига тут нет. Какой может быть подвиг в том, чтобы хватило ума не натворить ошибок.
Свирь посмотрел на глаза старца. Малыш ответил сразу. Сейчас он не ждал оформленного вопроса.
– Зрачки не ходят, – сказал Малыш. И добавил после секундной паузы: – Старший сжал руку молодому!
Свирь тут же увидел картинку – запись с фронтальной камеры. Она оказалась за спиной слепого. Рук его не было видно, но локоть заметно сдвинулся, дрогнул и замер.
Мир словно качнулся, стал зыбким и ненадежным – и Свирь по-настоящему испугался. Рассчитывать на повторный заход не приходилось – даже если он удачно замкнет петлю. Флюктуации, направленные на Летучих, не поддавались расчету. Следующий раз Летучих могло просто вообще не оказаться здесь. Он все же совершил где-то ошибку, и Летучие насторожились. Это было очень опасно. Если, конечно, перед ним сидели Летучие.
«Плохо, – подумал Свирь. – Но я успею. А если что – пойду на прямой…»
И тут же почувствовал, как противно немеют лицо и язык. До тех пор, пока оставалась ничтожная вероятность того, что это не Летучие, прямой контакт исключался.
– Спокойно, – сказал Малыш. – У тебя еще есть время. Давай «Схему». Если «Схема» пройдет, этого будет достаточно. Только – доброжелательно. Не волнуйся.
Свирь собрался, словно перед прыжком.
– А вот скажи, дед… – неторопливо начал он, насыщая голос добротой.
И замер. Стоявшие вокруг вдруг поскучнели и с гаснущими лицами стали медленно разбредаться по местам.
«Гипноизлучатель! – пронеслось в голове у Свиря. – Господи ты боже мой!»
И остановившееся сердце, вздрогнув, больно забилось о ребра в образовавшейся пустоте – словно после мучительного бесконечного марафона он наконец передал бежать. Да так оно и было: он порвал ленточку и теперь шел, со свистом втягивая воздух пересохшими легкими. И огромное пылающее солнце Аустерлица жгло ему спину. Он добежал. Он нашел их! И все же это был не конец.
