Еще пробираясь к монастырю, Свирь неожиданно вспомнил имя игумена – сработали загруженные в Центре до предела глубинные подвалы памяти. Тогда он удивлялся: зачем это нужно, раз есть Малыш. Оказалось, Служба Обеспечения предусмотрела все. И теперь Свирь мог, скрываясь за авторитетом, начать сложную комбинацию уламывания и улещивания несговорчивого служки.
Но он решил иначе. Служку можно было запугать. Это ясно проглядывало в его манере держаться. И, не зная еще, как добиться этого, собираясь с мыслями и раскачивая подкорку, Свирь сделал шаг и, подойдя к служке вплотную, повел необходимую ему разведку – боем.
– Зря ты мя гониши, – вкрадчиво сказал он. – Мни: аще аз есмь ведун? Аз ти не буду очеса отводити. Аз убо порчу нашлю, зане вем тайны вся.
Колдовства боялись больше, чем разбоя, и Свирь не сомневался, что заставит служку поверить ему.
– В смолу кипячю, золу горючю, в тину болотну, в отрыжку рвотну, в дом бездонный, в кувшин банный, в землю 'преисподню буди проклят вор – суд судом, век веком, слово мое крепко. Вем про ти, отступника, – возвестил он зловеще, – яко отцу Александру дондеже не ведомо…
Служка смотрел растерянно, и на лице его медленно проступал испуг, Свирь с удовольствием увидел, как служка машинально несколько раз подряд сотворил крестное знамение.
– Да не аз се… – помертвевшими губами прошептал он.
Служка сломался так быстро, что не ожидавший этого Свирь, опешив, молча слушал булькающий в служке страх:
– Симеон имяше… И разбавляеть воровски… Аз токмо рекох…
Теперь служку надо было добивать.
– Не лъги ми! – строго приказал Свирь, пристально глядя служке в глаза. – Грех же содеян рождает смерть, – назидательно добавил он.
– Ну, что ты! – обмирая, говорил служка. – Почто пристал еси, окаянной?!
– Пусти мя в сухоте нощь провесть, – выставил наконец свое условие Свирь, отпуская служку, – боле ничесоже.
Теперь служка уже не колебался.
– Вниди, – он, кряхтя, потянул тяжелую дверцу в сторону. – У мя в келии положу.
– Деяния твоя – дивна суть, – саркастично ответствовал Свирь, вступая во двор. – Воистину, брате, благостен ты и многомудр…
… Монахи еще спали, когда он уже стоял у почти законченного, серой глыбой проступающего сквозь предрассветный сумрак собора – и почему-то не решался войти. Ночью шел мелкий дождь, но земля и собор уже высохли, только кое-где блестели редкие лужицы. Было сыро и холодно, и Свиря пробирала дрожь.
«Сейчас, – думал он. – Сейчас я войду, приложу рукава к окнам за алтарем, я помню, именно там сохранилась роспись, и кто-то возникнет у меня за спиной. Или не возникнет. И я буду знать, что проиграл навсегда. Нет, навсегда – это слишком. Пока я жив, я не проиграл. Но здесь я могу проиграть, и я этого очень боюсь, и потому не иду. Я, оказывается, боюсь проигрывать. Смелее, сантер, бывало и хуже. Пока собор пуст, и никто тебе не мешает».
Решившись, он отворил дверь и шагнул в холодную темноту. Дверь болталась, скрипя петлями, и Свирь резко захлопнул ее. Торопливым шагом он прошел в алтарную часть, на ходу вытаскивая из-под рубахи комбинезон. И скрутив, почти сорвав стоп-головки фиксаторов, он привстал на цыпочки, резко вскинул руки и прижал рукава с браслетами к противоположным сторонам оконного проема.
И ничего не произошло. Свирь оглянулся. В храме никого не было. Густая волна поражения накатила на него зйбким поцелуем беды. Но он постоял еще несколько секунд и только потом оторвал руки. На браслетах горел ноль. Хронозаряд полностью перешел в камень, но во всем огромном далеком будущем, в котором существовал собор, никто так и не узнал об этом. Он проиграл.
Сгорбившись, Свирь брел по монастырскому двору. Снова собирался дождь. Несколько капель уже брызнули на плиты, но Свирь не видел их. Он проиграл. Все было кончено – он проиграл. И очень хотелось сесть на корточки и завыть, и рыдать, царапая землю ногтями, корчась на траве раздавленным червяком. Он никому не был нужен. Жалкая песчинка, затерянная в океане пространства-времени. Подхваченная и смолотая в порошок безжалостным смерчем непрогнозируемой случайности. Он много раз падал, но так, как сейчас, – никогда. Правда, он много раз и вставал.
«Слышишь! – воззвал он к себе. – Ты же вставал!»
Он дошел до ворот, они оказались заперты, но он оттянул щеколду калитки и вышел наружу. Дождь собирался не на шутку. Свистящим речитативом переговаривались под ветром осины. У ворот сидел нищий, жалко кутавшийся в лохмотья.
– Подайте денежку, Христа ра-а-ади, – заныл нищий, безнадежно кланяясь.
– Бог подаст, – буркнул Свирь, проходя мимо. – Несть у мя ничесоже, – добавил он тихо, как бы про себя, подводя тем самым свой печальный итог.
Надо было торопиться. Беременное грозой небо тревожно набухло, из последних сил удерживая потоп. За час Свирь рассчитывал добраться до переправы со Вшивой горки. Он еще не знал, что будет делать дальше, не этого времени должно было хватить, чтобы собраться с мыслями.
– Ну уж так уж ничего и нету?! – гнусаво сказал нищий ему в спину, и, обернувшись, Свирь увидел, что нищий встает.
