— Да, да. — «Только не смотреть на Мар, только не смотреть на Мар». — Поэтому все огорчения мы делили пополам. Мы понимали друг друга. И позвольте мне сказать это — мы по-настоящему любили друг друга, любили честной братской любовью. В этом все дело. Потом наши дороги разошлись… после колледжа и службы в армии я вернулся сюда, а Лэрри женился и остался в Атланте. Мы писали друг другу, и я часто думал о нем, а потом он, наконец, вернулся в родной город больной… умирающий медленной, медленной смертью…
— Он действительно был при смерти? — спросил Берт.
— Да, конечно, — сказал Гай. В зале стояла напряженная тишина, все глаза были прикованы к свидетельской скамье.
— Я имею в виду, излечима ли в настоящее время болезнь Ходжкина?
— Нет… Нет… я перечитал абсолютно все по этому вопросу, советовался с доктором Жаком Пастеном на медицинском съезде в Бостоне. Он, несомненный авторитет в этой области, признал, что болезнь неизлечима. Иногда, правда, ему удавалось приостановить процесс. Для Лэрри это означало бы бесконечные комы и боль — полную беспомощность и ужасные страдания, дни, недели, месяцы без всякой надежды на выздоровление.
— А если бы за эти дни, недели, месяцы было бы создано чудодейственное лекарство?
— К сожалению, ничего такого не предвиделось.
— Хорошо. Продолжайте, доктор.
— Я стал лечащим врачом Лэрри, потому что этого захотел он, потому что он верил мне, как верил в детстве Но я был не в силах чем-либо помочь ему, да и никто бы ему не помог. Я испробовал все, но видел, что он умирает и я умирал вместе с ним. Ничего я так не желал в своей жизни, как помочь ему, пока, наконец, не понял, что единственная благодать для него теперь — вечный покой. Я вдруг осознал это ясно, четко, без тени сомнения и понял — я должен что-то сделать… что-то сделать!
— Что именно?
— Тогда я еще не знал. Просто я должен был помочь ему, хотя и не знал тогда, как именно я это сделаю, и не думал о последствиях — я только принял решение. В ту ночь — ночь его смерти — я сел в машину и поехал, не отдавая себе отчета куда и зачем. Я без цели кружил по городу до полуночи, а потом поехал в больницу. Зашел к Лэрри. Я не знаю, был ли он жив тогда. Не знаю. Ничего не могу утверждать. Я просто взглянул на него. Может, я что-нибудь и говорил ему — не помню. Выйдя из комнаты, я встретил в коридоре мисс Уолкер, которая сообщила мне, что у миссис Роскоу начинаются роды. Она собиралась позвонить в Харпсуэлл доктору Боллзу и сказала, что потребуется еще одна медсестра. Я вызвался позвонить сменной сестре.
— Почему?
— Сам не знаю. Это было сделано по какому-то наитию.
— Что было потом?
— Потом мисс Уолкер взяла ключ от комнаты с лекарствами из ящика стола, вернулась с бутылочкой эфира и положила ключ на место. Ящик был задвинут неплотно, и я стал смотреть на ключ. Смотрел как загипнотизированный. Как будто это был ключ к жизни без того ужаса, который свалился на наши головы — Лэрри, мистера Макфая, миссис Макфай, да и мою тоже. Я достал ключ, пошел в подсобку и взял морфий. Это я помню хорошо. Но не могу сказать, вызывал ли я сменную сестру до или после этого. Впрочем, какая разница? Я вернулся в комнату Лэрри, ввел ему в руку морфий и снова положил ключ в ящик стола. Потом я ушел. Я не знаю, был ли он жив во время укола. Не знаю. Не знаю.
Его голос замер. Он сидел не двигаясь и смотрел то на медную ручку, то на перо в шляпе Полли Уэлк, то на начищенные до блеска мокасины Сэма. Он подумал, что сказал правду. Правду, да не всю. Ничего, кроме правды, лишь кое о чем умолчал. Это напомнило ему его детские исповеди. Он тогда признавался лишь в той части своего греха, которая была необходима для прощения. Иногда он кое-что утаивал, чувствуя при этом, что отпущение части грехопадения автоматически обеспечит освобождение его от тяжести всего греха. И вот он снова в исповедальне, только тут очень светло и вместо голоса невидимого отца Серрано — затаенное дыхание и приглушенный хриплый ропот битком набитого зала.
Берту стало дурно. Он сокрушенно покачал головой, что должно было означать: «Глупец! Ну и глупец!» Он пробормотал что-то себе под нос, машинально одернул манжеты, вытер носовым платком мокрый лоб. Наконец, он сказал:
— Вы, очевидно, слышали, как доктор Келси говорил о введении в вену воздуха, вызывающем смерть, причину которой невозможно определить даже при вскрытии?
— Да.
— Вы знали, что мисс Уолкер обнаружит пропажу морфия?
— Да, наверное.
— Но вы все же не подумали о том, чтобы ввести воздух?
— Нет.
— Почему?
— Я не знаю. Я ничего не обдумывал заранее. Все произошло само собой. — Он безнадежно махнул рукой. — Само собой.
— Ясно, — сказал Берт. Выдержав паузу, он снова обратился к Гаю: — Прошу вас рассказать суду, почему вы сделали устное признание в присутствии шерифа Ларсона Уитта и окружного прокурора Колина Юстиса, но отказались от письменного признания.
