Перед ней высился холм, на котором, погруженный в темноту, одиноко стоял дом Гая. Она медленно приближалась к нему и смотрела то на неясный черный силуэт, то на светлую струйку пара от своего теплого дыхания, пока, наконец, дом не остался позади. Она пошла дальше по дороге и, миновав поворот, где рыженькую спортивную Джулию пригвоздило к дороге переднее колесо собственной машины, подошла к лодочной станции, казавшейся в темноте громоздкой и неуклюжей. Она заметила, что сломанную дверь починили, и подумала: если бы ее починили раньше, два месяца назад, ничего бы не случилось. Если бы она не вошла тогда в эту дверь, не поднялась в темноте в кубрик «Джулии» и не спустилась по лесенке в ее каюту… «Гай, боже мой, дорогой Гай», — прошептала она, тщетно пытаясь прогнать воспоминания о той ночи, а также и о другой — на постели с пологом, когда на них, улыбаясь, смотрела с портрета в золоченой раме жена Сэма. И даже о той божественной безгрешной ночи в Бостоне. Она вообще не хотела думать о Гае — будет у нее еще время для воспоминаний, а позже, может быть, и для забвения.
Консервный завод работал. За его желтыми окнами уныло лязгали машины. О пирс терлись, повизгивали цепями рыболовецкие шхуны. Сильный запах рыбы висел над местностью. Сэма здесь, конечно, нет, подумала она. Сэм дома. Ест, пьет и ждет, как ждет сейчас весь городок, как ждет вдали отсюда ее мать, которая прислала уже четыре письма (мать, по настоянию Мар, не присутствовала на похоронах), и ее сестра, Элизабет Сью, которая написала дважды. В ответ Мар послала в Чаттанугу коротенькое вежливое письмо. Обе просили ее немедленно приехать. «Тебе надо развеяться, — писала мать. — Сначала эта ужасная трагедия, а теперь этот кошмарный доктор Монфорд…» Конечно, она не могла поехать ни домой, ни к Элизабет Сью, а теперь, когда ее имя появилось в газетах, — даже и в Нью-Хавен.
В португальском районе было тихо, в окнах коттеджей мягко и уютно светились самодельные лампы. Все дома были обнесены низким частоколом, а вдали поднимался ввысь узкий деревянный шпиль церкви Святого Иосифа. На фоне черного неба она отыскала глазами черный крест и подумала, что когда-то это была церковь Гая, потом свернула в сторону и взобралась на холм за индепендентской церковью и маленьким каркасным домиком доктора Треливена, прошла три квартала до скованного холодом кладбища с замерзшими маленькими флажками, старыми тусклыми надгробиями и несколькими новыми, блестевшими в ярком свете месяца. Она остановилась у самого нового, ярче всех блестевшего камня. Это был округлый лаконичной формы изящный кусок вермонтского мрамора. «Лоренс Макфай. 1921–1957». Она не захотела добавить «от любящей жены» или что-то в этом роде, потому что такие надписи, по ее мнению, способны были только опошлить смысл, в них вложенный. Она и правда была любящей женой. Она любила Лэрри страстно, каждой клеточкой своего тела и всей душой. И она была преданной женой… до конца, когда это уже не имело особого значения, а может быть, наоборот.
Она положила на надгробие руку и прижалась к нему горячим лбом. Холод камня, казалось, пронизал ее и проник в самый ее мозг. Она поежилась и попыталась поднять голову, теперь словно примороженную к тыльной стороне ладони. До сих пор слезы, которыми обливалась ее душа, не находили выхода, но теперь они, наконец, хлынули на поверхность, и она зарыдала, уткнувшись в холодный мрамор. Выплакав все до дна, Мар пошла назад, через вечерний город, где кучками, перешептываясь, стояли люди, поднялась по ступенькам здания суда и, провожаемая взглядами, направилась по проходу к пустующему месту на холодной дубовой скамье.
Сэм сидел, облокотившись на колени и подперев ладонями подбородок. Он даже не взглянул на нее. Она смотрела прямо перед собой и ждала, ждала. Потом, наконец, открылась боковая дверь, и в сопровождении Ларсона Уитта вошел Гай. Усталый, опустошенный, с безжизненными глазами. Она подумала, что он, должно быть, любит ее и что он мужественный человек. Сердце ее сжалось от сострадания. Она посмотрела на противоположные двери, через которые как раз толпой входили в зал присяжные, а потом на маленькую дверь в глубине зала, откуда появился судья Крофорд Страйк. Она поднялась, когда прозвучал молоток секретаря: «Всем встать — суд идет», и села, когда за спиной снова послышался шелест одежды. Зал замер. Потрескивали от мороза оконные рамы. Голос судьи Страйка многократным эхом отражался от стен.
— Господин старшина, приняли ли вы решение?
— Да, ваша честь. — Старшина присяжных был крупный мужчина, имевший важный вид. Злоупотребляет мучным, решила Мар, и наверняка из Сисайда. Он смотрел на судью Страйка. Лицо у него было непроницаемым.
— Заключенный, встаньте и посмотрите на присяжных… Присяжные смотрят на заключенного.
Гай поднялся. Он стоял очень прямо и смотрел на присяжных, словно пришпиливая их взглядом к деревянной скамье.
— Каково ваше решение? Виновен или не виновен?
