Толстяк старшина откашлялся. Потом еще и еще раз, и, казалось, конца этому не будет. Но вот он вытер рот носовым платком и сказал: «Простите, ваша честь».
Мар закрыла глаза.
Судья Страйк сказал: «Огласите приговор, господин старшина».
«Мы, жюри присяжных, считаем подсудимого невиновным».
Зал взорвался. Мужчины вопили от восторга, женщины рыдали. Секретарь стучал своим молотком и призывал к порядку уважаемую публику. Судья Страйк не в силах поверить услышанному, сделал попытку попенять присяжным за полное пренебрежение к его напутствованию. Но его никто не слушал. Он призывал присутствующих к порядку и тоже тщетно. Не возымели действия и его просьбы освободить помещение. В конце концов ему ничего не оставалось, как кивнуть секретарю, передавая тому свои полномочия, пожать плечами, покрытыми мантией, и отключить слуховой аппарат.
Пристав с Ларсоном Уиттом также предприняли несколько безуспешных попыток навести порядок, а потом, махнув рукой на свои обязанности, присоединились к общему ликованию. Слившись с толпой, радостно окружившей Гая и сопровождающей его к боковому выходу позади скамьи присяжных заседателей, они так же, как и другие, пожимали ему руки, похлопывали по спине.
Мар смотрела вслед возбужденной толпе. Она непроизвольно подалась вперед, когда среди моря чужих голов на какую-то долю секунды мелькнуло родное лицо Гая. Их глаза встретились, и она увидела в них любовь и облегчение. Но все равно они были несчастными.
Она повернулась и стала пробираться к выходу мимо Берта, который торжествующе ухмылялся, небрежно обняв за плечи женщину-репортера, одетую несколько по-мужски; мимо доктора Келси, хмуро смотрящего вслед Гаю, словно сомневающегося, последовать ему за ним или нет; мимо Фрэн Уолкер, плачущей счастливыми слезами. Она вышла, наконец, в маленький холл, спустилась по ступенькам и оказалась на вечерней улице.
Теперь она была в окружении той самой толпы. Нэнси Месснер бросилась к ней, чтобы сказать: «Я так рада, так рада» и тотчас же исчезнуть. Паркер Уэлк посмотрел на нее в упор злющими глазками и заспешил в ту сторону, куда убежала Нэнси, только поблескивала в свете фонаря его аккуратная лысина. Чет Белкнап и Билл Уоттс, судья Маннинг и Эдна Уэллис, миссис Коффин и Мейди Боллз, и жалкая официантка из гостиницы «Линкольн». Некоторых Мар знала по имени, кого-то только в лицо, иных не знала совсем. Какое-то время ей пришлось идти в окружении теснящих ее людей, потом, наконец, она обогнала толпу и торопливо зашагала по улице к центру городка.
Завернув за угол, она увидела машину Сэма, которая, взвизгнув на повороте, промчалась в сторону консервного завода с бешеным ревом, словно подгоняемая невидимым демоном. Через минуту Мар поравнялась с ожидающим ее «седаном».
Она села в машину рядом с водителем. Заработал мотор, и «седан» рванулся через город мимо беспорядочно движущихся толп народа, свернул на дорогу в Фалмаут, и звуки ликования все еще долетали до Мар, пока, наконец, они не миновали освещенную больницу и машину не поглотила черная тьма.
Руфь Кили, конечно, ожидала, что Сэм запрется у себя в кабинете и напьется. И все же она была поражена и даже слегка напугана видом этого сидевшего за письменным столом человека с безумными глазами. Редкие рыжие волосы его были всклокочены. Рука с зажатой в ней бутылкой дрожала, а голос был хриплым и странным, напоминающим Сэма из далекого прошлого.
— Руфи, — бормотал он, глядя на нее с вожделением. — Я жду тебя, Руфи…
Она прикрыла за собой дверь из матированного стекла. Лязганье машин было теперь не таким оглушительным, и она достаточно отчетливо слышала его голос:
— Пойдем, пойдем, Руфи.
— Сэм…
— Жду тебя, Руфи, жду тебя… — Он. закрутил пробку, поднялся, споткнулся и, чтобы удержать равновесие, ухватился за стол. — Убил мою жену, — пробормотал он. — Этот сукин сын… знаменитый доктор… Шеффер-пьяница спал с его женой у него под носом, а он даже не догадывался об этом… сукин сын… Но ты понимаешь, Руфи… Уж ты-то все понимаешь… — Он обнял Руфь за плечи, фактически повиснув на ней, и они вышли из кабинета, медленно прошли по коридору и, спустившись по деревянным ступенькам, оказались на пристани. Издалека доносились крики и автомобильные гудки. В окнах дома Гая Монфорда вспыхнул свет, а на холм взобралась вереница сигналящих на ходу машин.
— Куда мы идем, Сэм? Тебе же нельзя вести машину, Сэм.
— Куда идем, Руфи?… Не строй из себя скромницу, Руфи… Как будто ты не знаешь… Тебе ли не знать… — Он громко рассмеялся, стиснул ее руку, забрался в машину и поставил рядом с собой на сиденье бутылку виски и начал напевать: «Да, сэр, она — моя девочка… Нет, сэр, я не это хотел сказать…» Он все еще напевал, когда они свернули к востоку и поехали вдоль берега.
Руфь судорожно уцепилась за дверную ручку. Она смотрела на лицо Сэма и видела, что он не просто пьян. Он был какой-то чокнутый, но она не понимала, что с ним произошло и не знала, как к этому относиться. Через несколько минут они свернули на изрытую песчаную дорогу, и вскоре машина подкатила к маленькому коттеджу, прилепившемуся к. берегу.
