Теперь ей нельзя думать о будущем. Она не должна думать «следующим летом» или «когда ты поправишься», или «когда мы состаримся» Ей придется оставить мысль о поездке в Италию, о которой они мечтали целых пять лет, о ребенке, которого собирались завести все четырнадцать лет Ее уже не должно интересовать, как будет выглядеть Лэрри в шестьдесят, станет ли он вице-президентом фирмы «Деккре и Лоуб» и закончит ли когда-нибудь самодельный шкаф для книг, который мастерил в подвале Теперь она должна думать только в прошедшем времени, помнить прошлое, в котором было и хорошее и плохое: веселое мальчишеское лицо Лэрри, когда они впервые встретились на танцах четырнадцать лет назад, стремительное, сумасшедшее ухаживание, женитьбу, несмотря на протесты ее матери, которая считала, что истинные южанки не выходят замуж за мужчин с севера штата Вашингтон. Год без Лэрри чтобы отвлечься от грустных мыслей, она занималась садоводством, участвовала в работе Красного Креста и часто посещала пресвитерианскую церковь Однажды холодным февральским днем, когда даже в Джорджии шел снег и канавы были полны слякоти, он вернулся и опять овладел ею, как безумный, — и это было почти неприлично, поскольку случилось в очень непристойном месте — гостиной добропорядочного дома ее матери.
С тех пор прошло уже двенадцать лет, а десять лет назад внезапно пришла болезнь, и смех уступил место боли, которая искривила страданием его губы, страсть — бессилию Ненасытный, еще молодой, еще ясноглазый мужчина постепенно превращался в призрак, и удивительное чувство между ними тоже угасало Нет, любовь не ушла, наоборот, она любила его сильнее, чем когда бы то ни было, но страдания все больше разъедали его душу и тело, и уже исчезло то единство, когда стоило ей протянуть руку, и она могла дотронуться до самой его сути Если бы он был здоров, а она больна, возможно, они вновь были бы близки, как прежде или как-нибудь по-другому Душа ее плакала, она слепо тянулась к нему. А он все ближе подходил к тому месту, куда она не могла за ним следовать.
Она села, потом быстро встала с постели и выглянула в темное окно, за которым на кирпичную террасу тихо лил дождь.
Машина мистера Макфая стояла на дорожке. Надо вставать. Среди одежды, аккуратно развешенной в шкафу миссис О’Хара, она выбрала строгое темное платье, быстро надела его через голову, потом села перед зеркалом и провела помадой по верхней губе. Туалетный столик явно не вязался с безликой обстановкой комнаты. С фотографии в золотой рамке ей улыбалась молодая девушка с коротко подстриженными волосами в платье моды двадцатых годов. Это, конечно, мать Лэрри, умершая в родах. Красивая и очень похожа на Лэрри, каким он был до болезни.
В дверь постучали, и голос миссис О’Хара позвал:
— Миссис Макфай!
— Да, я не сплю.
— Обед будет через несколько минут.
— Спасибо, сейчас приду.
Она несколько раз сжала губы, чтобы помада легла ровно, потом пристально посмотрела на себя в зеркало. Лэрри утверждал, что у нее красивое лицо. Лицо Лэрри тоже когда-то было красивым.
«Прекрати сейчас же!»
Она рывком встала, расчесала волосы, натянула чулки, надела туфли. Еще раз посмотрела в окно на дождь, потом открыла дверь и вышла в коридор. Снизу доносилось тяжелое, неровное хлопанье ночных туфель Сэма Макфая по плетеным коврикам, лежащим на сосновом полу гостиной. Если он не перестанет ходить, подумала Маргрет, то она закричит. А если она закричит, у него, возможно, начнется истерика. Лэрри предупреждал ее, что у отца была глубокая депрессия и что у него может резко меняться настроение. Однажды, много лет назад, он провел несколько месяцев в лечебнице. Но теперь он совершенно здоров. Пока не пьет, пока держит себя в руках — он здоров.
— Не беспокойтесь, мистер Макфай, — произнесла она вслух, распрямила плечи и стала решительно спускаться вниз.
Гостиная была большая, с белой панельной обшивкой под окнами и вокруг камина, с мебелью и светильниками в колониальном стиле. Вся дальняя стена была завешана японским шелком. Среди английского фарфора и фамильного серебра стояла расписанная золотом черная лаковая шкатулка из Китая, на полочке над камином лежали безделушки из слоновой кости и две большие розовые морские раковины, привезенные из Вест-Индии. Зеленый попугай сидел на жердочке у окна. Миссис О’Хара сказала, что его зовут Питер. Когда-то Питера подарила мистеру Макфаю его секретарша. Все остальное в этой комнате принадлежало родственникам мистера Самюэла Макфая и передавалось из поколения в поколение капитанами дальнего плавания, столярами, рыбаками и фермерами, пока не дошло, наконец, до хозяина этого дома, применявшего современные методы консервирования той самой рыбы, которую ловили когда-то его предки.
Сэм повернулся к ней от превращенной в бар старой водопроводной раковины. В руке он держал виски.
— Выпьешь?
— Нет спасибо. — Она посмотрела на виски, на его дрожащие руки, худое тело, скрученные, как стальная пружина.
— Сейчас принесут обед.
— Чудесно, — сказала она. — Я как раз очень хочу есть.
