Обжигающе холодная водяная пыль стегала его по лицу. Она застывала ледяной коркой на бровях, а на такелаже наледь становилась просто опасной. Гай не чувствовал холода. Он думал о том, что Джон Треливен приехал в Нантукки только вчера и сразу же написал в Ист-Нортон. Наверное, письмо от Мар уже ждало Джона. Или сама Мар… Да, да, Мар сейчас именно там — в Нантукки, там — за этими высокими волнами, за этими летящими в лицо солеными брызгами. Да, она там… Он знает это. Он не сомневается ни капли. Она его ждет. Тогда почему так щемит сердце? Что-то случилось. Что же? Не думать об этом. Она его ждет. Все остальное не имеет значения. Она его ждет. И пусть себе дует ветер… пусть вздымаются к небу волны и вода превращается в лед. Он плывет к Мар… к Мар. Среди рева волн, среди дикого завывания ветра он видел перед собой лицо Мар, и ничто, никакой шторм, никакие преграды на свете не могли теперь остановить его — он смеялся в лицо стихии, он мчался навстречу судьбе.
В маленькое оконце пристройки ветхого домика доктор Джон Треливен видел мигающий маяк на мысе Санкати, а вокруг него, снизу и сверху, белую пену зимних волн, разбивающихся вдребезги в темноте Сконсет-Бич. Под крышей завывал ветер, а стекла окон дребезжали так, что грозили вот-вот вылететь.
Он спустился по лесенке в гостиную, обставленную мебелью красного дерева, но с обшарпанными стенами, где сидела Фрэнсис и читала исторический роман при свете спермацетовой лампы. Она оторвалась от книги и взглянула на него — симпатичная, с каштановыми волосами, добродушная Фрэнсис, посвятившая всю свою замужнюю жизнь ему и его прихожанам. Нет, конечно, ему грех жаловаться на жену. И не ее вина, что они бездетны. Она всегда мечтала о ребенке, как, впрочем, и он сам. Возможно поэтому, он и встал на сторону миссис Маргрет Макфай. Она тоже всегда хотела родить ребенка. И хотя доктор Треливен не мог не осудить обстоятельств, в которых произошло зачатие, он, по крайней мере, понимал эту женщину.
Фрэнсис сказала:
— Возьми себя в руки.
— Ты не понимаешь…
— О, я все прекрасно понимаю. — Она всегда говорила это ему и всем, кто, доверяя ей свои горести, искал у нее утешения. «Конечно, я понимаю», — хотя это вовсе не соответствовало истине, ведь даже душа ее собственного мужа была для нее загадкой. Он всегда был очень либеральным и земным человеком. Он полагал, что, не совершая ничего предосудительного, оскорбляющего церковь или его прихожан, и никогда не изменяя собственным убеждениям, имеет полное право жить, как ему хочется. Он любил плавать и удить рыбу; обожал покер, борьбу, бейсбол и комиксы. Вернее, так было до женитьбы. Фрэнсис почему-то считала, что любые развлечения для священника табу. Во время их медового месяца она даже устроила небольшой скандал по поводу его необузданного темперамента и тут же, по горячим следам, поставила ему жесткое условие. Отныне они должны были заниматься любовью только по вторникам, четвергам и субботам, дабы не выходить за рамки приличия (хотя она и до сих пор смутно себе представляла, что в супружестве означает «приличие»). Но все это было двенадцать лет назад, когда они только что поженились. Теперь же о любви по субботам не было даже разговору, и Джон был уверен, что за субботой, не сегодня-завтра, последует вторник, так как по вторникам он возвращался из церкви поздно и, когда заходил в спальню, Фрэнсис обычно спала, как убитая, и, конечно же, не желала, чтобы ее беспокоили по пустякам.
Сегодня была среда. Джон посмотрел на жену, которая сидела в дальнем углу комнаты и, забыв обо всем на свете, читала роман о необыкновенных мужчинах и женщинах и их романтической жизни, так не похожей на ее собственную. Он был удивлен тому, как спокойно восприняла Фрэнсис беременность Маргрет. Наверное потому, что жизнь Маргрет не имела к ее собственной никакого отношения, как и превратности судьбы героев исторического романа. Просто еще одна прихожанка, попавшая в беду. И Фрэнсис сказала, как всегда, уверенно: «Конечно, я понимаю».
Ему вдруг пришло в голову, что, возможно, в понедельник или среду она и забеременела бы. Интересно, как поведет себя его жена, если он сейчас возьмет и заявит: «Я не намерен ждать четверга. Ты, между прочим, моя жена, Фрэнсис, а я как раз прочел книгу о двадцати семи позициях…»
Джон тряхнул головой, отгоняя назойливые мысли. Нет… Нет. Он будет думать о Гае Монфорде, некстати разразившемся шторме и о том, правильно ли он поступил тогда, и честно ли поступает теперь, и может ли спать со спокойной совестью. Он сказал:
— Я беспокоюсь за Гая. Если он получил письмо сегодня утром… Телефонная связь не работает, погода нелетная, а раз он не приехал на последнем пароме…
— Он просто пережидает шторм, — успокоила его Фрэнсис, не прерывая чтения.
— Ты говоришь так, потому что не знаешь его, Фрэнсис, как, впрочем, и собственного мужа.
