— И они тоже. Но твое самочувствие в значительной степени улучшилось из-за ребенка. По мере развития плода усиливается его давление на легкие, и именно поэтому тебе становится легче. Однако после родов давление немедленно исчезнет, и, если каверна недостаточно хорошо зарубцевалась, она раскроется и тогда… — он осекся, отвернулся от нее и стал смотреть на черный силуэт стоящей на якоре «Джулии».
— И что? — услышал он за спиной голос Маргрет. — Что тогда?
— Ради бога, не сердись! — Он провел ногтем по стеклу. Послышался неприятный писк.
— Не делай этого, дорогой.
— Ради бога, Мар! Я же врач. Врач!
— А я женщина, милый. Женщина. — Она сказала это просто и спокойно, свернувшись калачиком на диване красного дерева, глядя на пляшущее в камине пламя. — Прости меня, дорогой. Ведь я обещала быть благоразумной, верно?
— Да. — Он отвернулся от окна и тоже стал смотреть на огонь, — Ты обещала.
— Ну, так в чем дело? Я сдержу свое слово.
— В таком случае, — он принялся расхаживать перед камином, — ты должна была поехать в Бостон и сделать там операцию, как рекомендовал доктор Принс. Но ты отказалась от поездки. Впрочем, может, это и к лучшему, учитывая то, что последние снимки свидетельствуют об улучшении. Тем не менее Стафинос считает, что заживление идет все-таки недостаточно быстро и не далее, как сегодня утром, он настоятельно рекомендовал немедленно вызвать искусственные роды.
— Еще неделю назад он считал, что вполне можно подождать.
— Он и сейчас того же мнения. Но, скажи мне, зачем тянуть и носить беременность, которую все равно придется прервать?
— Затем.
— И она еще говорит о благоразумии! — отчаянно выкрикнул он и продолжал ходить из угла в угол, пока она не позвала его тихонько и не усадила рядом с собой. Склонив голову ему на грудь, она спросила с упреком в голосе:
— Ты что же, хочешь убить нашего ребенка — намеренно убить?
— Послушай, Мар…
— О, я знаю, это абсолютно этично с медицинской точки зрения. И в конце концов, не ты же будешь делать операцию.
— Какая разница…
— Ты ведь не признаешь аборты, даже сделанные в лучшие сроки. Не признаешь как таковые. Разве не так?
— Мар, я уже давно не имею ничего общего с католической церковью.
— Но в душе ты все равно остался католиком. Это заметно, дорогой. Во время суда — уж как ты старался убедить себя в правомерности эйтаназии, и все же, в конце концов, твои чувства возобладали над холодным рассудком, потому что ты не веришь в право на убийство по какой бы то ни было причине. А ведь аборт — это убийство, и в душе ты его отвергаешь.
— Это неправда, Мар.
— Нет, правда. Не криви душой, милый. Это правда. Укол милосердия, сделанный Лэрри, считается преступлением, убийство же моего ребенка разрешено законом. Но ты не видишь разницы между ними.
Наступило молчание. Она протянула руку и ласково пощипала его за ухо.
— У тебя замечательные уши, дорогой.
— Есть разница, Мар.
— Красивые уши.
— Я говорю, есть разница, Мар.
— Помнишь, как ты всполошился, когда я хотела сделать аборт в Нью-Хавене? Ты был категорически против.
— Теперь другое дело. Обстоятельства изменились.
— Ты хочешь сказать, что они изменились для меня. Но не для ребенка. Помнишь, как ты не позволил мне поехать в Нью-Хавен, помнишь, что случилось с Лэрри и что ты говорил в суде — каждое слово было направлено на то, чтобы защитить меня и нашего ребенка. И теперь, после всего, что нам пришлось вынести, ты хочешь совершить новое убийство — на этот раз, чтобы помочь мне, ты хочешь уберечь меня, погубив то, за что мы оба страдали.
— Я люблю тебя, — сказал он. — И в этом вся разница. Я люблю тебя.
— Милый, милый, — она все еще забавлялась его ушами, — ты любил меня и когда умирал Лэрри. Но этого оказалось недостаточно. Посмотри, что сделала с тобой его смерть и что творится в твоей душе до сих пор. Ты знаешь, что мы оба были тогда эгоистами. Я думаю, мы не можем себе этого позволить еще раз.
— Ради бога, Мар…
— Ну, хорошо, тогда скажи мне, скажи мне прямо! — Она вдруг натянулась, как струна, и посмотрела ему в глаза. — Скажи: я хочу, чтобы этого ребенка не стало. Я уже убил однажды человека, потому что хотел эту женщину, а теперь готов убить снова, потому что она по-прежнему мне нужна.
— Не в этом дело. — Он вскочил на ноги и закричал: «Не в этом дело!» И она тоже закричала высоким голосом, а глаза у нее гневно сверкали: «Скажи! Скажи прямо!»
— Хорошо, — сказал он вдруг тихо. — Если хочешь знать мое мнение, прямо сейчас делать ничего не нужно. В конце концов, доктор Принс ошибся, хоть он и признанный авторитет. Не верил, что тебе станет лучше. Но ведь тебе лучше. Поэтому подождать можно. Но только до двадцати шести недель. Если к этому времени тебе не станет значительно лучше — значительно! — тогда придется прибегнуть к кесареву сечению, и другого пути я не вижу.
— Ну вот, вернулись к тому, с чего начали. Ребенок все равно погибнет.
— Не обязательно. Он может выжить.
— И много ли шансов?
— Я же сказал: может выжить.
— Да неужели? В шесть-то с половиной месяцев?
