Следующие три часа Гай Монфорд гнал машину со скоростью около семидесяти пяти миль в час, трижды останавливаясь, чтобы выпить очередную порцию виски. Он сопротивлялся тому, чего не мог точно определить словами. Может быть, воле Господа. Или себе, своему смутному чувству долга, собственному смятенному духу. Он попытался все четко сформулировать, призывая на помощь логику, как это было в студенческие годы на занятиях по семантике, логике, этике и метафизике. С одной стороны: Лэрри — его старый друг, и он умирает. С другой: Мар — беременна, и этот ребенок — его, и он любит Мар, но это уже не имеет никакого отношения к логике, это эмоциональный ряд, и в расчет не берется. Кто-то теряет, кто-то находит…
Было двенадцать часов. Он находился в двух милях от Ист-Нортона, но по-прежнему не знал, что делать, ничего не решил для себя. Он ехал медленно, стараясь ни о чем не думать, поскольку препятствия были настолько непреодолимыми, что ими, в конце концов, можно было вообще пренебречь. Потом на него нахлынули воспоминания: он видел себя и Лэрри в те, канувшие в Лету, годы. Поиски серой амбры и сокровищ пиратов, спрятанных якобы в дюнах; поездки к цепи озер около Гарвича, где они брали напрокат весельные лодки и целыми днями ловили окуней и спрятавшихся в водорослях хитрых щурят. И охоту на уток, конечно. Вдвоем они пренебрегли традиционным кейпкодским способом охоты на уток — кровожадным спектаклем, в котором приманные птицы и селезень привязывались перед укрытием, а других, дрессированных, уток посылали за приближающейся стаей, чтобы пригнать ее к укрытиям, из которых вдруг выходили мужчины с оружием и делали одновременно пятнадцать или двадцать выстрелов.
Нет, они с Лэрри охотились по-своему. На диких уток, чирков-свистунов, лысух, гусей и уток-песчанок. Причем использовали только несколько деревянных чучел да сделанные на скорую руку укрытия из водорослей. И стреляли уток «влет», часто не получая от охоты никакого удовольствия. Был лишь спортивный интерес.
— Стреляй «влет», — сказал он вслух. — Я ведь учил тебя. Всегда «влет», Лэрри. — Гай резко тряхнул головой, сворачивая на подъездную дорожку, припарковался на свободном месте, вышел из машины, как делал тысячу раз до этого, и решительно зашагал по аллее. Света нигде не было. И все же там, вверху, он видел черную дыру окна Лэрри, слышал его стесненное дыхание и его молитвы об избавлении от мук. Он вернулся к машине, подумал, что надо утром отдать Мар саквояж, потом достал с заднего сиденья свой черный чемоданчик и направился к больнице.
Крошечная приемная была пуста. Гай поднялся на второй этаж. Двери лифта открылись, и он увидел Фрэн Уолкер, сидевшую за маленьким столом. Тускло горела настольная лампа, и когда Фрэн подняла голову, ее лицо оказалось в тени.
— Да, доктор? — Голос был холодный, почти враждебный.
— Как Лэрри?
— Все еще без сознания.
— Он приходил сегодня в себя? Когда у него была миссис Макфай, он был в сознании?
— Я заступила на дежурство только в одиннадцать.
— Были другие посетители?
— Мистер Макфай.
— Лэрри был без сознания?
— Да.
— Спасибо. — Он избегал смотреть ей в глаза, полные укора. Послушав шорохи старого дома, он повернулся и зашагал по коридору к палате Лэрри. Ботинки его скрипели по резиновому покрытию. Во рту было сухо от выпитого спиртного.
Лэрри лежал не шевелясь — настоящий труп, если не считать слабо бьющегося сердца да хриплого дыхания. Гай включил тусклый ночник, сел на жесткий металлический стул, поставил у кровати свой черный чемоданчик и посмотрел на мертвенно-бледное лицо Лэрри. Так он сидел долго и думал о летящих утках, о долгих морских прогулках под парусами, о щуке, которую они однажды поймали, — в этих краях раньше только трижды видели подобную громадину. Потом перевел взгляд на мигающий свет на мысе Кивера и вспомнил тот безумный заплыв, когда он спас Лэрри жизнь. Он увидел небо, покрытое облаками, и подумал, что собирается шторм. Снова задумчиво посмотрел на застывшее, бледное лицо и заговорил тихим хриплым голосом.
