В утешение отец купил ей ирландского сеттера. Она любила Альфреда, ей нравилось смотреть, как он бегает и прыгает по полянке, взвиваясь иногда над высокой травой. Ей было тогда двенадцать лет. Через два года Альфред попал под почтовый фургон, а она полюбила мальчика, который ходил с ней в одну школу. Они познавали друг друга в сене маленького стойла, приготовленного для ее пони, а через несколько недель она сама помогла мальчику овладеть ею, хотя и заплакала в последний момент от нестерпимой боли.
В восемнадцать лет Фрэн поступила в школу медсестер в Дес-Мойнесе. Там она близко познакомилась с одним врачом — впечатлительным смуглым молодым человеком, который любил ее и ценил ее безрассудную преданность. Потом она уехала работать в Филадельфию, где и попала в историю из-за больного и его разгневанной жены, которая стояла тогда в дверях и вопила, и глаза у нее вылезали из орбит. Несколько месяцев она уединенно жила в Нью-Йорке, снимая меблированную комнату, затем были Ист-Нортон и Берт Мосли, и Паркер Уэлк, и Гай Монфорд, и постепенное осознание самой себя длинными зимними ночами во время бдения за столиком дежурной медсестры, когда она пыталась разобраться в собственных чувствах: желании любить и быть любимой, ненависти к подлецам, сострадании к униженным. Наверно поэтому она и выбрала профессию медсестры. Любой больной был по-своему близок ей. Чтобы облегчить страдания людей, она каждый раз отдавала им частицу своей души. Ее очень ценили здесь. Для Фрэн было просто и естественно любить хныкающего малыша и старую умирающую, немного не в своем уме женщину, и молодую мать, рожающую своего первого ребенка и трогательно беспокоющуюся о ждущем в коридоре муже.
— Наверно поэтому, — сказала она вслух. — Наверно поэтому. — Она закурила сигарету и посмотрела на крошечные часики, лежавшие на зеленом регистрационном журнале. Было без десяти шесть. Доктор Боллз уже ушел, ушла и Ида Приммер. Миссис Роскоу умиротворенно спала, как, прочем, и ее сын в боксе на первом этаже. За окнами светало, и Фрэн подумала, что скоро проснутся больные и начнется новый день.
Раздался звонок, и на световом табло зажегся номер комнаты Паркера Уэлка. Фрэн поднялась и медленно пошла на вызов. Паркер должен был уйти из больницы четыре дня назад. Интересно, почему он до сих пор здесь, подумала она. Сколько еще ей придется разговаривать с ним, ухаживать за ним, выполнять его поручения и, вообще, быть внимательной к нему, отгоняя мысль о том, что привело его сюда.
Паркер попросил подкладное судно.
— Вы можете вставать, — сказала она ему. — Вы же знаете, где находится ванная комната.
— Я плохо себя чувствую, — заупрямился Паркер.
— Вы можете вставать, Паркер.
— Я плачу за то, чтобы мне подавали судно в постель, и я имею право это требовать.
— Хорошо, — вздохнула Фрэн и достала судно. Она положила его под простыню, стараясь не дотрагиваться до тела Паркера. — Я сейчас вернусь, — сказала она. Но он не позволил ей уйти, и Фрэн слушала звенящий звук, уставившись в окно, за которым занимался рассвет, и думала о том, почему она вообще старается понять Паркера Уэлка. Теперь она даже не злилась на него, скорее сочувствовала этому уродливому, избитому, в общем-то несчастному человеку, которому трудно было добраться до ванной. Фрэн взяла судно, осторожно накрыла отверстие белой салфеткой и сказала: «Завтрак будет готов через несколько минут…»
— Томатный сок, — оборвал ее Паркер. — Апельсиновый мне до смерти надоел. Кстати, сегодня я сваливаю отсюда.
— Хорошо, я буду иметь это в виду.
— Фрэн…
— Томатный сок.
— Мы так и не поговорили о той ночи, Фрэн. Ты знаешь, Гай…
— Он сжег фотографии, — сказала Фрэн.
Паркер искоса взглянул на нее. Его поросячьи глазки, которые были почти не видны из-за наложенной на нос повязки, остановились на теплом металлическом судне, которое она осторожно держала обеими руками. Он съежился от внезапного отвращения:
— Убери это отсюда к чертовой матери! — И когда она уже шла к двери, спросил: — Ты уверена?
— Да. Забудь об этом, Паркер. Умоляю — забудь и оставь меня в покое! — Она пошла по коридору к ванной комнате, где, отвернувшись, освободила судно.
Когда Фрэн вернулась к своему столу, было шесть часов. За окном стало немного светлее, и она вспомнила, что сейчас, перед уходом с дежурства, как раз время делать Лэрри укол. Она зашла в подсобку, сняла с полки склянку, осторожно набрала в шприц четверть грана морфия и, держа шприц перед собой, пошла по зеленому линолеуму коридора в комнату 2«Б».
Лэрри крепко спал. Она бережно взяла его исхудавшую руку и воткнула в нее иглу. Потом очень осторожно отпустила руку и мимоходом подумала, что она холодная. Пальцы Фрэн скользнули к запястью: пульса не было. С минуту она стояла неподвижно, глядя на его лицо, потом сунула руку ему под пижаму и положила ее на впалую грудь, после чего резко вскочила и пошла к телефону.
