Дверь открылась, и в комнату вошел Гай, небритый, без пиджака, с ввалившимися, настороженными глазами. Казалось, он с трудом переставлял ноги. Ларсон закрыл за ним дверь, и после долгого молчания Гай произнес:
— Мар… Мар…
Он шагнул к ней, и она встала и обняла его. Он выглядел ребенком, ждущим утешения.
— Все хорошо, — сказала она. — Все хорошо. Успокойся.
— Ты прощаешь меня? Ты понимаешь почему? Почему?
— Да…
— Но я бы все равно это сделал. — Гай повторил это несколько раз, как заклинание, потом устало сел, и она протянула ему сигарету. Он глубоко затянулся, выпустил большое облако дыма.
Она села напротив на вращающийся стул:
— Не казни себя, Гай. Не ты виноват.
— Я бы все равно это сделал.
— И ты не должен думать ни обо мне, ни о ребенке — думай только о том, как тебе выбраться отсюда и вернуться к работе.
— Я устал, Мар. Ужасно, смертельно устал. Но у меня нет чувства вины, ты понимаешь? То, что я испытываю, — это не угрызения совести, ты понимаешь?
— Гай…
— Может, ребенок ускорил события, может, их ускорила ты. Но я бы все равно это сделал, даже если бы никогда не встретил тебя — никогда в жизни! Понимаешь ли ты это? Понимаешь ли ты? — Он говорил тихим, страстным шепотом и смотрел ей прямо в глаза. Он схватил ее за руку. — Мар!
— Я верю тебе.
— Если хочешь, можешь меня ненавидеть. Почему ты не ненавидишь меня? — Он отпустил ее руку и сказал: — Прости… Просто я устал. — А после долгого молчания произнес: — Что нам теперь делать?
— Я уже сказала — тебе надо как-то выбраться отсюда.
— Что делать нам, Мар? Нам.
— Потом, Гай. Я всегда это говорила. Потом.
— Ну что ж, пусть будет так. — Он помолчал немного затем спросил, пристально глядя ей в глаза: — Ты была у доктора, Мар?
— Нет.
— А зря.
— Я собиралась. Завтра я должна была ехать в Нью-Хавен. Но теперь мне придется подождать. Я не могу сейчас уехать, не могу обратиться ни к одному местному доктору. Теперь — после всего этого — даже в Нью-Хавене. Наверное, мне, в конце концов, придется воспользоваться чужим именем.
— У тебя слишком блестящие глаза. Подозрительно цветущий вид. Слишком яркий румянец.
— Это от мороза.
— Нет, тебе необходимо пройти осмотр.
— Хорошо. Я обязательно сделаю это. Обещаю. — Она смотрела, как нервно он курит, как иногда непроизвольно сжимаются у него кулаки, и думала, что Гай все-таки чувствует себя виноватым, но изо всех сил, призывая на помощь рассудок, старается противостоять этому чувству. — Берт Мосли, — сказала она, наконец. — Он что-то знает.
— Нет…
— Не все, может быть, но кое-что знает.
— Нет, Мар.
— Я только что видела его, Гай. Меня не проведешь — он, наверняка, что-то разнюхал.
— Не стоит так нервничать, Мар.
— Теперь я понимаю, почему он сумел пролезть в адвокаты. Взял тебя на испуг.
— Да, это так. Но больше никто ничего не знает. Кроме Фрэн. Ведь Берту необходимо во что бы то ни стало выиграть процесс. Не станет же он рубить сук, на котором сидит.
— О ребенке ему известно?
— Нет.
Они опять надолго замолчали. Она поднялась и стала медленно ходить из угла в угол. Потом остановилась у него за спиной, дотронулась до его «ежика» и сказала:
— Я готова убить себя за те страдания, которые тебе принесла.
— Я уже сказал тебе…
— Сначала попыталась сбежать. А потом потеряла всякий контроль над собой и заявила, что должна обо всем рассказать Лэрри. Не выдержала. Честность иногда оборачивается бедой.
— Я уже сказал, Мар, я бы все равно…
— Перестань, перестань, перестань!
Она обошла вокруг стула, на котором он сидел, опустилась перед ним на колени и, прижавшись к нему лицом, прошептала:
— О Гай… дорогой Гай… дорогой мой. — Она словно замерла на несколько минут. Потом поднялась на ноги и стала бесцельно ходить по комнате, трогая руками все подряд: стул и рабочий стол Ларсона, фотографию его детей, «Курьер», и настольный календарь, и стеклянную коробку с ружьями. — «Мы разгоним этот притон, Мак… Мы зададим жару этому городу, Джо… Живыми нас не возьмут…» — Она засмеялась, потом сказала:
— Мне хотелось бы уехать от Сэма, но я не могу этого сделать… Не так поймут… Останусь пока…
— Я люблю тебя, Мар.
В дверь постучали. Она крикнула:
— Подождите минуту! — потом повернулась к Гаю: — Я не смогу больше приходить сюда…
— Я знаю…
— И даже когда все будет позади — все равно мне придется уехать.
— Я уеду с тобой. Или приеду позже, как только меня освободят.
— Гай…
— Куда угодно. Все равно куда.
Стук повторился, и она сказала:
— До свидания, Гай… До свидания, милый Гай, — потом быстро поцеловала его в губы, подошла к двери и открыла ее.
Ларсон выглядел смущенным:
— Простите, миссис Макфай.
— Все в порядке. Спасибо… До свидания, доктор.
— До свидания, — ответил Гай.
На улице сгущались сумерки. Она шла по дорожке, и под каблуками у нее тихонько поскрипывал песок.
Двадцать третье декабря 1957 года, понедельник, 10 часов утра, председатель судебного присутствия — достопочтенный Крофорд Страйк.
В тот же день окружной прокурор эсквайр Колин С. Юстис просит у суда разрешения представить Большому жюри обвинительный акт номер тридцать для рассмотрения на декабрьском заседании.
