– Кто командует вами? – строго спросил Милорадович, подлетая к полякам.
– Генерал Себастиани, – ответил польский полковник.
– Где он?
– В той стороне, – показал нагайкой поляк.
Милорадович помчался туда.
– Почему не взять этого пана генерала в плен? – спросил у полковника майор.
– Возьмешь его, а потом, пане Касперский, не возрадуешься, – ответил полковник. – Это генерал Милорадович. Он запанибрата с Мюратом.
– Два сапога – пара, – прибавил, усмехаясь, майор.
– Вот то-то. А конь у него ладный.
Себастиани стоял у дома: пил воду, которую ему подавала какая-то старушка. Он издалека узнал Милорадовича – Себастиани встречался с ним в Бухаресте.
– Добрый день, дорогой Милорадович, – приветствовал Себастиани.
– В Бухаресте было лучшее утро, генерал! – весело ответил Милорадович, пожимая руку Себастиани. – И пили мы не воду, а вино… Но вы, мой милый генерал, поступаете вопреки праву: я условился с неаполитанским королем о том, что мой арьергард будет свободно выходить из города, а ваши уланы уже перерезали дорогу.
– Простите, генерал Милорадович, но я не получил никаких указаний от короля! – пожал плечами Себастиани.
– Вы не верите слову русского генерала? – возмутился Милорадович, вытаращив свои голубые глаза.
– Нет, я верю, верю! Тысячу раз верю вам, мой милый Милорадович! – ответил Себастиани и приказал уланам расположиться параллельно Рязанской дороге.
Неряшливый Себастиани и нарядный Милорадович поехали к дороге. Они стояли рядом и смотрели на то, как из Москвы проходят обозы.
Мимо них, нахлестывая лошаденок, с испугом оглядываясь на врагов, улепетывали ни живы ни мертвы москвичи. На одной телеге среди вороха узлов сидела миловидная девушка. Она без особого страха и смущения смотрела на польских улан, горделиво подкручивавших усы, посылавших по ее адресу кокетливые улыбки и циничные замечания (которых девушка, к счастью, не понимала).
– Признайтесь, генерал, что мы, французы, предобрые люди, – сказал, улыбаясь, Себастиани. – Ведь это не относится к армии. Все это могло бы быть наше!
– Ошибаетесь! – гордо ответил Милорадович, выпячивая грудь. – Вы не взяли бы этого иначе как перешагнув через мой труп! А сто тысяч, которые там, – указал он куда-то на восток, – жестоко отомстили бы за мою смерть!
Себастиани улыбался – он не возражал: перед ним лежала Москва с дворцами и несметными богатствами, по сравнению с которыми этот нищенский обоз с миловидной мещаночкой был ничто.
У Коломенской заставы, близ старообрядческого кладбища, Кутузов слез с коня и сел на скамейку.
Подперев голову рукой, Михаил Илларионович в тяжелом раздумье смотрел на оставляемую и уходящую Москву.
Уходившие москвичи шли по полям: дорогу заняла отступающая армия.
Над дорогой, над полями висели густые облака пыли, в которых померкло близившееся к закату, ставшее каким-то красным шаром, прежде яркое, радостное солнце.
Войска, выйдя из столицы, становились тут же на привал. Сегодня в полках не было слышно ни песен, ни шуток.
Полки шли молчаливые, понурые.
Зато в беспрерывном людском потоке, в разношерстной толпе москвичей, бросивших насиженные московские углы, говорили больше, чем следовало бы.
Плакали дети, причитали бабы, сокрушались мужики:
– И что с нами будет?
– Куда идем?
Выбираясь из Москвы среди войск и жителей, сбившихся в тесных улочках в одно стадо, Михаил Илларионович слушал, как доставалось и ему:
– Куда он нас завел?
– У, кривой черт!
– Что он, в полном ли уме? – честили Кутузова.
Если бы главнокомандующий был не русским человеком, ему бы, конечно, не сносить головы.
О Барклае и его отступлениях уже как-то забыли. Барклай верхом на коне стоял у Яузской заставы, сам командуя отходившими полками 1-й армии, наводил порядок.
Он говорил, как умел, по-русски:
– Бистрей, бистрей!
И никто уже не ругал его: москвичи не знали в лицо Барклая. А что коверкает русский язык – так мало ли у нас в армии немцев?! А войска, после того как увидали Барклая в Бородинском бою, когда он бросался в самые жаркие места боя и под ним убило пять лошадей (слухи о его геройстве уже шли разные: говорили, что не пять лошадей, а семь, что Барклай сам отбился от четырех французских драгун), – увидели его бесстрашие и самопожертвование и забыли старые подозрения.
Михаила Илларионовича не очень беспокоило то, что москвичи поругивают его: милые бранятся – только тешатся.
Главнокомандующий тревожился за авангард Милорадовича: город большой, французы могли входить с разных застав, и не захватили бы они обозы и артиллерию арьергарда, который двигался от Дорогомиловской заставы.
Слать гонца к Милорадовичу Кутузов не мог: из Москвы через все заставы, как весенний поток, хлынул народ, и попасть в Москву было трудно.
Наконец показался адъютант Милорадовича, гусарский ротмистр.
– Ну что, голубчик? – поднял голову Кутузов.
– Арьергард будет драться, ваше сиятельство!
– Так, так! – одобрительно кивал головой главнокомандующий, хотя думал обратное: некстати вступать в бой, еще не вышли все обозы и войска.
