Но вот наконец среди этого маскарадно одетого войска, шедшего без всякой воинской выправки, думавшего больше о том, что у него за плечами, показалась сомкнутая по-военному колонна. Солдаты были все в одинаковом обмундировании, с ружьями на плече. Рослые, усатые, они шли привычным размеренным шагом. У каждого из гвардейцев поверх телячьего ранца лежали два-три белых хлеба, а сбоку на портупее висела фляжка, которая, разумеется, не была пустой.
В середине этих стройных шеренг колыхался эскадрон гвардейской кавалерии, а за ним ехал маленький человек в треуголке в сопровождении многочисленной свиты.
Ждать больше было нечего.
Александр Никитич повернулся, сел на коня и поскакал: надо было немедля известить генерала Дохтурова, что Наполеон идет к Боровску в обход русской армии.
Проворные казаки захватили в плен гвардейского унтер-офицера, которого неисправный желудок вынудил заскочить в придорожные кусты.
Сеславин допросил пленного.
Француз словоохотливо рассказал: Наполеон с армией идет из Москвы к Малоярославцу уже четвертый день. Тяжелая артиллерия и все прочие тяжести отправлены по Можайской дороге под прикрытием Понятовского. Завтра императорская квартира будет в Боровске. Мортье, с молодой гвардией оставленный в Москве, взорвал Кремль и уцелевшие от пожара дома и идет вслед за Наполеоном.
Француз был доволен, что наконец увидал настоящий хлеб, и только сокрушался, что в обозе у него осталось много имущества: он обещал жене привезти из Москвы ковры и персидскую шаль.
Капитан Сеславин взял с собой пленного и в сопровождении Кныша и трех гусаров поскакал в Аристово к Дохтурову.
Большие кавалерийские кони ординарцев постепенно отстали от маленького, выносливого майорского «калмыка», – Дмитрий Николаевич Болговской шпорил его, ехал не разбирая дороги: она вся была одинаково плоха. Ее разбили войска Дохтурова, двигавшегося вчера в Аристово.
Под луной блестели лужи вчерашнего дождя, который лил всю ночь. Грязь летела из-под копыт «калмыка» во все стороны. Полы шинели и сапоги Болговского были заляпаны ею.
Получив донесение от Сеславина о том, что из Фоминского движется вся армия Наполеона, Дохтуров немедленно послал к фельдмаршалу с этим важным известием своего дежурного штаб-офицера.
Болговской торопился как мог. Еще хорошо, что стояла месячная, светлая ночь.
Уже было после полуночи, когда Болговской на измученном «калмыке» добрался до Леташевки.
Майор с удовольствием соскочил с коня у избы Коновницына.
Болговской отворил тяжелую, набухшую дверь и вошел. Петр Петрович еще не спал. Он в халате и колпаке писал при свече у стола в облаках табачного дыма.
Коновницын поднял глаза на Болговского:
– Дмитрий Николаевич, что?
– Наполеон ушел из Москвы. Он движется от Фоминского к Боровску, – выпалил Болговской.
– Это верно? Откуда сведения?
– Сеславин видел собственными глазами. Он взял пленного, который рассказал, что французы взорвали Кремль и сожгли все, что уцелело в Москве от пожаров. Вот рапорт Димитрия Сергеича, – Болговской положил конверт на стол.
– Садись, я сейчас! – сказал Коновницын и, надев мундир, выбежал из избы.
Болговской хотел сесть на скамью, но невольно глянул на свои ноги и полы шинели.
Фельдмаршал, конечно, пожелает сам расспросить гонца. Он вышел на освещенный луной двор и стал стряхивать грязь с шинели и сапог.
Коновницын через минуту вернулся к нему с Толем. И все трое пошли к фельдмаршалу.
Коновницын и Толь вошли в избу, а майор Болговской остался в сенях. Сквозь маленькое оконце светила луна. Из-за тяжелой двери глухо доносились голоса. Фельдмаршал быстро откликнулся. Ясно послышалось его возмущенное: «Ах мерзавцы, взорвали Кремль! Я ж говорил! Да позовите его сюда!»
Открылась дверь, и Толь позвал:
– Дмитрий Николаевич!
Болговской одернул шинель, вошел в избу и встал у перегородки в лунном луче, падавшем через окно на пол.
В призрачном свете луны Болговской увидел грузную фигуру Кутузова. Фельдмаршал в сюртуке сидел на кровати за перегородкой.
– Ну говори, дружочек, какие ты мне вести привез? Неужели взаправду Наполеон бежит из Москвы? Говори же скорее, голубчик! Сердце дрожит!
– Ваше сиятельство, Наполеон уже четыре дня как вышел из Москвы. Армия идет к Малоярославцу. Надеются завтра быть в Боровске.
– Так, так! Господи! Ты внял нашим мольбам! – растроганно сказал фельдмаршал. – Теперь Россия спасена!
Он полуобернулся к красному углу избы, где чернели иконы.
Кутузов протер слезившийся правый глаз, а заодно машинально провел платком и по здоровому левому. Когда он делал так, все считали, что Кутузов плачет. И враги Михаила Илларионовича, начиная от Александра I, неосновательно называли его «плакса».
– Свечу! – бодро и властно сказал фельдмаршал и, поднявшись, быстро пошел к столу.
Через полчаса майор Болговской уже мчался назад с приказом главнокомандующего генералу Дохтурову немедля идти к Малоярославцу.
Три недели можно было у Тарутина «предаваться неге», как писали неумные враги Михаила Илларионовича. Попросту говоря, три недели приходилось готовиться и ждать, а сейчас надо было действовать.
V
