Чернобородый достал из-за пазухи малиновый шелковый сверток. Он развернул сверток на столе у главнокомандующего – это было французское знамя.
– Какого полка? – нагнулся над полотнищем Михаил Илларионович.
– Сто семьдесят второго линейного пехотного, – прочел Коновницын.
– Вот за это, дружок, спасибо! – весело сказал главнокомандующий. – А кто же взял знамя?
– Я, ваше сиятельство, – смутился чернобородый.
– Молодец! Тебя как величать?
– Емельян Васильев.
– Молодец, Емельян! Петр Петрович, запиши, голубчик, его фамилию. Надо представить к награде. Славно, славно! – повторял Кутузов, разглядывая знамя. – Вон в двух местах прострелено. Бывалое, боевое… А в стычке потери у вас были?
– Человек двадцать легко ранены да семь убиты…
– Вечная им память! – перекрестился Кутузов. – Ну, удружил Герасим! Ай да Курин! Ежели бы его учить, хороший полководец вышел бы! Сколько сейчас у вас в отряде народу?
– Около пяти тысяч пеших, ваше сиятельство, да пятьсот конных.
– Слышишь, Петр Петрович! Это два полка. А пушек не прибавилось? Все те же, что тогда взяли?
– Не прибавилось, – виновато ответил Емельян.
– Ну, передай Герасиму Курину – спасибо! Это не я говорю, Отечество, Россия говорит!
Емельян Васильев, обрадованный тем, что главнокомандующий обещал отметить его за взятое знамя и что сам Кутузов передает через него благодарность всему отряду, ушел из избы, сияя от счастья.
– Сколько за последние дни взяли в плен партизаны? – спросил у Коновницына Михаил Илларионович.
Коновницын полистал ведомости, лежащие на столе, и прочел:
– С третьего по восемнадцатое сентября уничтожено более тысячи ста человек, взято в плен один генерал, двадцать три офицера и пять тысяч пятьсот солдат. И это, ваше сиятельство, без сегодняшних, – уточнил он.
Кутузов встал из-за стола, чтобы немного размяться. Он тоже был удовлетворен: войну небольших отрядов регулярной армии он превратил во всенародную.
…Вечерело. В избе главнокомандующего уже горели на столе две свечи, а Кутузов все выслушивал рассказы партизанских гонцов.
Вечером 7 октября, когда в русском лагере пели, гуляли, веселились по случаю вчерашней тарутинской победы, к главнокомандующему примчался гонец от генерала Дорохова, стоявшего со своим небольшим летучим отрядом у села Котово. Дорохов сообщал, что на новой Калужской дороге показались значительные силы французов, и просил прислать в помощь два полка пехоты, обещая: «Я сей отряд убью непременно!»
Михаил Илларионович уже поджидал движения французов, хотя, по своему обыкновению, не говорил о нем никому. Кутузов знал, что Наполеон рано ли поздно уйдет из Москвы, поймет наконец, что нечего сидеть у моря и ждать погоды.
Поражение Мюрата у Чернишни должно было ускорить это.
Конечно, Наполеон захочет пробиться на юг, к Калуге, где собраны все запасы русской армии. Старая Калужская дорога короче, но ее не уступал Кутузов – он вернулся назад к Тарутину.
Люди, не вникавшие глубоко в положение вещей, советовали вчера Михаилу Илларионовичу гнаться за Мюратом. Фельдмаршал отказался от этого: неаполитанский король отступил бы еще, а Наполеон тем временем обошел бы Кутузова и раньше его появился бы у Боровска.
Пока еще было неясно, куда направился Наполеон: он тоже следил за каждым шагом Кутузова. Михаил Илларионович старался поступать так, чтобы не он, а французский император сделал бы первый шаг. Кутузов придерживался той же тактики, как при Бородине.
Еще вчера, после сражения, Михаил Илларионович послал на всякий случай 6-й корпус Дохтурова, казачьи и егерские полки к Боровску, подчинив ему отряды Дорохова, Фигнера и Сеславина. Вместе с Дохтуровым Кутузов отправил и генерала Ермолова: Михаил Илларионович не хотел видеть его львиного взгляда, в котором львиное соединялось с лисьим.
Он знал, что Ермолов, так же как и Беннигсен, считает Кутузова дряхлым стариком. Недаром Алексей Петрович сплетничал о Кутузове: «Он ходит уже, как на лыжах», то есть уже не подымает ног.
К Боровску по собственному желанию помчался жаждавший боевой славы английский генерал сэр Роберт Вильсон.
На месте оставался лишь Беннигсен. После дела у Чернишни Беннигсен окончательно возненавидел Кутузова. Не понимая, почему фельдмаршал не пошел вперед, Беннигсен принял все на свой счет: он жаловался всем, будто главнокомандующий нарочно оставил его вчера без поддержки, чтобы не допустить окончательного разгрома Мюрата и уменьшить заслуги Беннигсена. Беннигсен не выходил из своей избы – делал вид, будто страдает от «контузии» ноги. И следовательно, лезть к Михаилу Илларионовичу с предложениями и советами было уже некому.
Кутузов тотчас же отрядил Дорохову два полка пехоты и стал ждать дальнейших событий.
8 октября на русские аванпосты явился полковник Бертеми с письмом маршала Бертье. Князь Невшательский снова повторил слова Лористона «о принятии мер, дабы война получила ход, сообразный с установленными правилами, а страна претерпевала бы токмо одни неизбежно от войны происходящие бедствия».
