Близорукая Мария Федоровна, не поворачивая своей красивой головы, протянула назад через плечо руку. Камер-паж ждал этого момента: проворно вложил в пальцы императрицы золотую булавку. Мария Федоровна приколола булавкой к своей пышной груди салфетку.
Камер-пажи стали подавать блюда.
Ужин начался.
Павел уже пришел к ужину в хорошем настроении, а здесь оно еще больше поднялось: к столу впервые подали новый фарфоровый сервиз с видами Михайловского замка. Император восторгался им. Еще бы – его детище, его любимый дворец как красив!
На фарфоре не было видно ни сырости, проступавшей всюду, ни безалаберных коридоров.
Разумеется, все наперебой восхищались и сервизом и дворцом, которого за глаза никто и не думал хвалить.
Хорошее царское настроение отражалось на подобострастных лицах присутствующих.
Лишь один Александр сидел насупившись. Был мрачнее тучи.
«Странно, – подумал Михаил Илларионович, глядя на этого «кроткого упрямца», как когда-то назвала внука Екатерина II. – Никогда не показывал вида, что обижается на отца, а сегодня изменил своему притворству. Обиделся, что отец не допустил его к утреннему разводу. Любит шагистику и муштру, как папаша. А обидчив и злопамятен хуже его».
– Что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь? – обратился к Александру император.
– Да, немного простужен.
– Надо полечиться. Нельзя запускать болезнь, – заметил отец.
И затем, обращаясь ко всем, сказал:
– А я сегодня видел сон, будто на меня натягивали узкий парчовый кафтан. Он был так тесен, что я проснулся. Что это значит – видеть во сне кафтан? – спросил он, глядя на сидевших перед ним.
Его глаза встретились с черными глазами фрейлины Кутузовой.
– Это к прибыли, ваше императорское величество, – смело ответила Прасковья.
– А вы откуда знаете?
– Мне бабушка говорила…
– Ну, как сказано: «Бабушка надвое говорила!» – улыбнулся Павел и принялся за еду.
Несколько минут длилось молчание. Потом император спросил у своего любимца, известного остряка, обер-гофмаршала Нарышкина, сидевшего напротив:
– Александр Львович, так как же ты сегодня ответил девяностолетнему князю Хилкову?
– Видите ли, – объяснил присутствующим император, – князь Хилков боится, что умрет от каменной болезни, и всем твердит об этом, а Александр Львович возьми и отрежь князю на это. Что ты там сказал? – весело смотрел на Нарышкина Павел.
– Ничего особенного, ваше императорское величество. Я сказал только: вам, князь, бояться нечего – деревянное строение на каменном фундаменте долго живет!
Все заулыбались, а император смеялся, обнажая свои длинные, словно у зайца, некрасивые зубы.
Час ужина пролетел незаметно. Император был необычайно весел, внимателен к императрице и сыновьям, приветлив и прост с гостями.
В девять часов тридцать минут встали из-за стола.
Проходя мимо Кутузова, император остановился и попросил Михаила Илларионовича передать от него привет Екатерине Ильинишне. Потом глянул в зеркало, висевшее на стене, и сказал Кутузову:
– Как не умеют делать зеркала! Смотрите, Михайло Ларионович, я в нем кажусь со свернутой набок шеей!
И, напевая любимое:
Ельник, мой ельник,
Частый березник… – быстро ушел к себе.
На следующий день, 12 марта, Кутузова подняли с постели чем свет. В седьмом часу утра к нему приехал офицер от петербургского генерал-губернатора графа Палена с извещением о том, что в десять часов утра надо явиться в Зимний дворец для присяги императору Александру Первому.
– А где же император Павел? Что с ним? – удивленно спросил Кутузов.
– Скончался апоплексическим ударом! – весело ответил офицер и заторопился к выходу: ему нужно было успеть оповестить еще стольких сановников!
Михаил Илларионович понял все: с императором Павлом случился такой же «апоплексический удар», как и с его папашей Петром III.
Услыхав ответ офицера, из спальни в халате выбежала к мужу Екатерина Ильинишна:
– Что случилось?
– Императора убили, – ответил Михаил Илларионович, в раздумье расхаживая по кабинету.
– О боже! – всплеснула руками Екатерина Ильинишна. – Когда?
– Сегодня ночью.
– Кто убил?
– А вот скоро узнаем. Должно быть, гвардейцы, кто же больше?
Екатерина Ильинишна опустилась на стул. Сидела как в оцепенении. Не могла освоиться с такой новостью. Михаил Илларионович продолжал ходить по комнате.
Заговор против императора Павла как-то прошел мимо Михаила Илларионовича. Два последних года он почти не бывал в Петербурге – служил в Финляндии и Литве. И только с прошлогодних гатчинских маневров, с августа 1800 года, Кутузов восьмой месяц жил дома.
Он, как и все, видел недовольство придворной аристократии и дворянства Павлом, не раз слыхал, как в салонах и в кругу гвардейской молодежи высмеивались, порицались его странные нововведения и порядки.
Говорили, что в императоре средневековый рыцарь уживается с прусским капралом.
Смеялись меткому выражению Чичагова, который прозвал Павла «курносый чухонец с движениями автомата».
