— Братцы! — вскричал Балакирев. — Гляньте на это? Осада дома Адамки нашего началась.
— И, правда, — проговорил Кульковский. — И я даже догадываюсь, чья это "армия" наступает. О! Сеньор Франческо! — шут заметил капельмейстера. — Вы, что здесь устроили? Небольшая война на улицах столицы?
— А вам какое дело? — грубо отрезал Арайя.
— Дак мы в шутовской кувыр коллегии состоим, сеньор, — ответил за него Балакирев. — И оттого нам до всякого шутовства дело есть.
— Здесь вам не балаган! И потому проваливайте отсюда! — Арайя указал шутам на дорогу.
— А ежели мы не провалим? — спросил, кривляясь, Балакирев. — Али прогонишь нас?
— Иван! Убери этих шутов с мох глаз.
— Чего? — Балакирев стал засучивать рукава своего камзола.
— Убери его, Иван! Прочь! — Франческо Арайя указал на Балакирева.
Иван кивнул троим громилам, и те надвинулись на шутов.
— Только не покалечьте никого! — предупредил Арайя. — Только прогоните и дайте каждому по пять ударов по заду. Чтобы помнили кто такой придворный капельмейстер. Они к ударам по этому месту люди привычные!
Но шуты были людьми не робкого десятка. Балакирев сразу в драку кинулся. Он ударом кулака под дых свалил с ног первого громилу. Тот охнуть даже не успел, как рухнул на землю.
— Шуты и не токмо к ударам по заду люди привычные, господин капельмейстер! — закричал Балакирев.
Кульковский обнажил свою бутафорскую саблю, которая была не заточена, но могла наносить ощутимые удары словно дубина. Клинком он отбил направленную на него дубину. И сам стал дубасить разбойника по голове и плечам.
Лакоста сбил с ног еще одного громилу и ударом кулака раскровянил лежащему лицо. Затем он подскочил к Арайя и схватил того за ворот кафтана.
— Ты с кем тягаться задумал? — прошептал он ему на ухо.
— Эй! — Иван вступился за капельмейстера. — А ну барина отпусти!
В руке у Ивана блеснул нож с широким лезвием. Лакоста отшвырнул от себя сеньора Франческо, и тот кубарем покатился по мостовой. Там его остановил Балакирев и для порядка ударил его два раза палкой по заду.
— Я думаю, что зад господина капельмейстера, также может привыкнуть к палкам. Это Россия!
Лакоста тем временем также достал нож. Это была его старая и добрая испанская наваха. Пользоваться ей Лакоста умел как никто иной. И русский разбойник не знал с кем он связался.
Вскоре Иван уже лежал на мостовой лицом в низ. Он был мертв. Атака на дом придворного шута была отбита…
Год 1738, апрель, 3 дня. Санкт-Петербург. При дворе. Шутовство.
На следующий день события о "баталии" у дома Пьетро Мира стали обсуждаться при дворе. Императрица немало посмеялась проделкам шутов своих и отменно каждого наградила за смелость. Сеньору Франческо Арайя, дабы не обжался на шутов, послала от себя, шкатулку малахитовую с камнями драгоценными и своим портретом и пять тысяч рублей серебром.
Затем Анна по обыкновению своему своих болтушек слушала. Они ей все новости и сплетни пересказывали. Где кто подрался, где кто кому изменил, и где в каких семействах скандалы были. Императрица была большая любительница сплетен разных.
— А еще, матушка, — проговорила "болтушка" фрейлина Решетова, — на днях в городе твоем белую ворону видали! Все другие черные, а та белая. И генерал-полицмейстер распорядился ту ворону поймать!
— Поймали? — спросила императрица Решетову.
— Его холопы ворону ту поймали. И в дом к генералу доставили.
— Так пусть нынче же гонца до генерал-полицмейстера снарядят! Ту ворону я сама видеть желаю! Эй, там!
Приказ императрицы тут же бросились исполнять, и государственный фельд-курьер отправился в дом, где ворона белая содержалась.
— Да что ворона, матушка! — Буженинова оттолкнула от императрицы Решетову. — Вот я слыхала, что в городке Сызрани живет дура одна молодая. Так то дура, всем дурам дура. Таких еще отродясь не бывало.
— И что в той дуре особенного, куколка? — спросила императрица свою любимицу.
— И филином кричит и кошкой мяучит и передразнивает голоса разные. Да так хорошо то у дуры получается, что все со смеху помирают, матушка.
— А не враки ли то? — засомневалась Анна.
— Что ты, матушка. Рази стала бы я тебе врать? То истинная правда. Така дура в Сызрани имеется.
Анна осмотрелась и глазами отыскала среди придворных генерала Андрея Ушакова.
— Андрей Иваныч! Поди сюда.
Ушаков приблизился и поклонился царице низко.
— Чего прикажешь, матушка, рабу твоему?
— Ты слыхал, что моя куколка только что сказывала? Живет в Сызрани городе дура одна. И дура оная голоса искусно передразнивает. Понял ли? И я повелеваю тебе ту дуру срочно ко мне в Петербург доставить и при моем дворе поселить!
— Срочно, сегодня же, посланцев в Сызрань и снаряжу, матушка.
— Да скажи своим посланцам, дабы дуру не перепугали на смерть. Знаю я людишек твоих. Пусть скажут, что зову не для зла, а для добра дуру в Петербург. И родителям её пусть сразу тышу рублей дадут! Понял ли?
— Все будет исполнено, матушка.
— И смотри, Ушаков! Тыщу рубелей серебром, что от казны отпускаю все до последнего рублика отдать должно! Коли хоть единый рублик уворует кто — с тебя будет спрос.
— Да что ты, матушка? Разве посмеет кто?
