До завода Митрофан Ситников работал сельским кузнецом. Всякую ручную поковку выполнял мастерски. Был малограмотен, деревенски робок, мужицки терпелив, добродушен. Силищей обладал непомерной. Из-за той силищи и пострадал…
До завода Митрофан Ситников работал сельским кузнецом. Всякую лёгкую и тяжёлую ручную поковку выполнял мастерски. Был малограмотен, деревенски робок, мужицки терпелив, добродушен. Силищей обладал непомерной. Десятипудовую рельсу взять с земли на плечо либо пятерых кузнецов на палке перетянуть — для него чепуха, игрушка.
Рабочие на заводе любили его и гордились его силой.
Однажды мастер кузнечного цеха Адольф Карлович Гербехт подсмотрел, как он подбрасывал и ловил в воздухе за ушко трёхпудовую гирю.
— О-о!
Адольф Карлович пощупал могучие бицепсы, попыхтел безрезультатно над гирей и заключил:
— Очень хорошо, будем фокус учить!
И стала для кузнеца не жизнь, а мука.
Фокус заключался в том, что мастер клал на наковальню круто сваренное яйцо, а Митрофан бил его пудовой кувалдой смаху через голову. Но в последний миг он страшным напряжением сдерживал, тормозил удар и едва касался скорлупы — она хрустко лопалась, рассыпалась, обнажая молочно-белое, глянцевитое очищенное яйцо.
Эффект получался ошеломляющий: детина — косая сажень в плечах, всё сокрушающий взмах кувалдой, а в результате — аккуратно очищенное яичко.
Гербехт сулил деньги, выдумывая фокусы всё сложнее, эффектнее и хитрее.
Но Митрофана всё это не радовало.
После каждого такого фокуса в глазах плыли оранжевые круги, сердце словно обрывалось, падало куда-то, и тело наполнялось тошнотой, противной слабостью.
Кузнецы видели, как Митрофан после удара, грузно опускаясь на чурбан, скручивал дрожащими пальцами цигарку, как на лицо его ложилась пепельная бледность. Кузнецы пробовали протестовать. Машинист парового молота хмурый, неразговорчивый Панкратов, о котором по углам шептались, что он связан с революцией, даже попросил мастера не мытарить кузнеца.
Гербехт, заложив для важности большой палец в кармашек жилетки, вызывающе надвинулся животом на машиниста и завизжал:
— Не твой дела!
Время было суровое. За малейшее ослушание штрафовали, выгоняли с работы.
Однажды, когда Митрофан после десятичасовой работы собирался домой, его остановил мастер обычным предложением «сделать фокус». Митрофан снял кожаный фартук и, набросив на рваную ситцевую рубаху грязный пиджак, твёрдо ответил:
— Детишки дома хлеба ждут, восемь вёрст идти, — ослобоните, Адольф Карлович!
— Вас?! — Багровея, взвизгнул Гербехт и, круто повернувшись, категорически решил:
— Гут, ты свободен!
На другое утро конторщик-калькулятор объявил Митрофану, что он оштрафован на один рубль.
— За что?
— За брак поковки!
— Какой брак? Сроду не было! — вспыхнул кузнец.
— Мастер велел!
Митрофан с силой громыхнул кувалдой по наковальне.
За вычетом штрафа Митрофану выдали на руки один рубль семьдесят пять копеек…
В дни получек детишки встречали его у околицы. Трёхлетний карапуз Петяшка, обхватив ногу отца и пуская пузыри ртом, захлёбывался радостью:
— Кафетка, кафетка!..
Митрофан, подняв его на руки, вынимал копеечный длинный, с бумажной бахромой леденец.
В последнюю получку Митрофан приш ёл без леденцов. Петька ревел на всю деревню. Горе было так глубоко, что даже обещание сделать тачку не успокоило ребёнка.
Закинув ручонку за шею отца, он жалобно тянул:
— Аф-ее-етка-аа…
Старшие девочки, понимая беду, понуро шагали рядом.
