И он презирал себя. Он впервые увидел себя глазами этих детей. Он покорно терпел прохладное отношение рыцарей к нему, даже подлизывался к ним самым недостойным образом. Он скрывал и замалчивал правду о том, кто и что он был. Он не доставал своих белых одежд ни разу с тех пор, как отправился в путь. Он убрал с пояса сумки с магическими компонентами и спрятал футляры для свитков под кровать.
— В моем–то возрасте я должен был знать… — кисло сказал он самому себе. — Какого же дурака я свалял… Они, наверное, возблагодарили небо и вздохнули с облегчением, когда я уехал. Хорошо, что Пар–Салиан не знает об этом. Как же я рад теперь, что не упомянул при нем о своем намерении отправиться в Соламнию…
— Приветствую вас, господин архимаг, — раздался детский голос.
Антимодес заморгал, возвращаясь к реальности. Рейстлин вошел в комнату. Архимаг с нетерпением ждал этого. Он глубоко заинтересовался мальчиком с первой же их встречи. Беседы с остальными детьми были всего лишь предлогом, уловкой, чтобы получить шанс поговорить наедине с этим необыкновенным ребенком. Но его недавние открытия настолько потрясли Антимодеса, что он не чувствовал удовольствия от возможности говорить с единственным учеником, который имел хоть какую–то склонность к магии.
Что за будущее лежало перед ним? Будущее, в котором волшебников станут забрасывать камнями? По крайней мере, горько подумал Антимодес, горожане боялись Эсмиллы, колдуньи Черных Одежд, а страх подразумевает уважение. Насколько хуже было бы, если бы они только смеялись над ней! Но не к этому ли все шло? Не окажется ли магия в руках неумелых мясников вроде Гордо?
Рейстлин слегка кашлянул и переступил с ноги на ногу. Антимодес осознал, что все это время таращился на ребенка в тишине, достаточно долго, чтобы тот почувствовал себя неуютно.
— Прости меня, Рейстлин, — сказал Антимодес, жестом подзывая ребенка ближе. — Я прибыл издалека и очень устал. И мое путешествие оказалось не слишком удачным.
— Мне жаль слышать это, сэр, — сказал Рейстлин, пристально глядя на Антимодеса своими голубыми глазами, слишком взрослыми и слишком мудрыми.
— А мне жаль, что я похвалил твою работу там, в классе, — печально улыбнулся Антимодес. — Я должен был предвидеть последствия.
— Почему, сэр? — Рейстлин был в недоумении. — Разве она не была хорошей, как вы сказали?
— Ну да, но твои одноклассники… Мне не следовало выделять тебя. Я знаю ребят твоего возраста, понимаешь? Я сам таким был, к сожалению. Боюсь, что они не дадут тебе спуску.
Рейстлин пожал плечами:
— Они глупы.
— Ахгм… Ну, может быть. — Антимодес осуждающе нахмурился. Для него, взрослого, думать такие вещи было нормальным, но казалось неправильным для ребенка говорить такое вслух. Это выглядело предательством своего возраста.
— Они не могут подняться до моего уровня, — продолжал Рейстлин, — так что они хотят опустить меня до своего. Иногда, — голубые глаза, глядящие на Антимодеса, были чистыми и ясными, как горный лед, — они делают мне больно.
— Мне… мне жаль, — сказал Антимодес. Неубедительная, бессмысленная фраза, но его так захватил врасплох этот ребенок, его хладнокровность и проницательные наблюдения, что он не мог придумать ничего лучше.
— Не надо меня жалеть! — взвился Рейстлин, и на поверхности льда отразилась вспышка пламени. — Я не возражаю, — добавил он уже спокойней и опять пожал плечами. — Это такая же похвала, в общем–то. Они меня боятся.
Горожане боялись Эсмиллы, колдуньи Черных Одежд, а страх подразумевает уважение. Насколько хуже было бы, если бы они только смеялись над ней! Антимодес припомнил свои собственные размышления. Слыша их отголосок в этом детском высоком голоске, он почувствовал холодок на спине. Ребенку не подобает быть таким мудрым, не подобает нести всю тяжесть этой циничной мудрости в таком возрасте.
Рейстлин торжествующе улыбнулся:
— Это очередной удар молота. Я думал о том, что вы сказали мне, сэр. О том, как удары кузнечного молота придают форму душе. А вода остужает ее. Только я не плачу. А если и плачу, — добавил он, — то только когда они меня не видят.
Антимодес глядел на него, изумленный и смущенный. Часть его хотела сгрести в охапку и крепко обнять этого не по годам развитого ребенка, в то время как другая часть советовала ему схватить ребенка и кинуть в огонь, уничтожить его, как уничтожают яйца змей вроде гадюки. Это противоречие чувств так расстроило его, что ему понадобилось встать и пройтись по комнате, прежде чем он почувствовал себя способным продолжить беседу.
Рейстлин тихо стоял, терпеливо ожидая, когда взрослый мужчина закончит развлекаться странным и необъяснимым образом, как взрослые иногда делали, нарезая круги по комнате. Взгляд мальчика покинул Антимодеса и устремился к книжным полкам, где остановился и приобрел голодное выражение.
Это напомнило Антимодесу то, о чем он хотел сказать мальчику и о чем в последующем напряженном разговоре он начисто забыл. Он вернулся к своему креслу и сел прямо.
— Я хотел сообщить тебе кое–что, молодой человек. Я встретил твою сестру, когда я был в… во время моих странствий.
