Постепенно наловчился регулировать силу ударов. Бил так, чтоб и лед откалывался, и вода не пробивалась наружу.
Тогда я не очень разбирался в разных ученых словах. И вот когда мне много лет спустя попалось слово "оптимальный" и кто-то пояснил его значение, меня осенило: ведь именно тогда, в наледи Индигирки, я выработал "оптимальный" удар ломом…
Но вот колеса больше чем наполовину освободились от ледяных оков. Я завел мотор и включил заднюю скорость. Остатки льда потихоньку начали отваливаться. С помощью проезжавших мимо машин выкатил машину на лед. Так мне удалось освободиться ото льда с наибольшей экономией сил. Правда, на это ушел почти месяц, и, как уже однажды было, мне говорили, что я все-таки везучий. Другие так легко не отделывались.
Добрался до прииска. Тут мне не сразу дали прийти в себя. Оказывается, меня ждали мало сказать с нетерпением – с жадностью. Целой бригаде приисковиков я снился по ночам. Не столько я, сколько моя… махорка. Да, те самые пятьдесят граммов табаку, которыми по особому приказу награждался водитель, преодолевший тяготы дороги и доставивший в порядке груз. В те годы махорка была настоящей премией. О ней даже не скажешь, что она на вес золота. Приисковики имели дело с золотом, его было, как говорят, навалом, а табака у них не было. Из рук в руки пошли цигарки, радость была неописуемой.
– Как же ты выглядишь, добрый человече, – говорили [419] мне. Дело в том, что лица моего, покрытого копотью, не было видно. Сверкали одни глаза и зубы. Долго пришлось мне отмываться, бриться и стричься, прежде чем в зеркале я увидел нечто на себя похожее.
…Где-то собирались пустить узкоколейную дорогу. Мне достался для перевозки паровоз. Снова на крутом подъеме я буксовал. Заглох мотор – слабоват был, не смог осилить. Выручила меня попутная полуторка, водитель которой предложил взять мой тяжеловес на буксир. Поначалу я подумал, что он шутит. "Слон и моська" – вертелось у меня на языке. Чтобы не обидеть парня, я согласился. Недолго думая, он объехал меня и привязал к крюку неизвестно где добытый трос. Рванули как по команде и с ходу взяли перевал.
– Ура, – закричал этот веселый парень, когда мы взяли подъем, – пятеро на перевале!
– Почему пятеро? – спросил я.
– Нас двое, тяжеловоз, полуторка и паровоз.
Он уехал, довольный своей шуткой. Так я и не узнал его имени, я даже не успел сообразить, как же полуторка смогла с такой легкостью вынести тяжеловоз на такую кручу. Очевидно, с ее помощью и прибавилось ровно столько силы, сколько не хватало моему мотору.
Я доставил паровоз на место. Будущий его машинист участвовал в разгрузке. Полушутя-полусерьезно он сказал мне:
– Вот разведу пары, первый свисток – в честь тебя.
– Это зачем? Ты лучше погуди в честь того водителя, что своей полуторкой вытащил меня на перевале.
Я уехал отсюда только через двое суток. Нужно было кое-что подтянуть в моторе, сменить камеры. Когда я уже был по другую сторону сопки, до меня донесся гудок паровоза. Но он почему-то показался мне каким-то печальным.
По дороге узнал я горькую весть о смерти моего друга Аркадия Зубокрицкого, погибшего неподалеку. Он водил сверхтяжелый американский "даймонд", плохо приспособленный к колымским дорогам. На перевале "даймонд" забуксовал и, не подчиняясь тормозам, понесся на встречную машину. Чтобы предотвратить столкновение, Аркадий круто повернул, машина опрокинулась и вспыхнула. Водитель выскочил, но тут же бросился в кабину: там оставалась женщина-пассажир. В это мгновение взорвался запасной бак, водитель успел спасти женщину, а сам кинулся тушить машину, забыв о своей [420] насквозь пропитанной горючим одежде. Он умер тут же, на перевале…
В те годы часто звучала в исполнении джаза Леонида Утесова песенка об экипаже военных летчиков, которые умудрялись летать "на честном слове и одном крыле". У нас, колымских водителей той поры, песенка эта пользовалась большой популярностью. Вероятно, потому, что у каждого из нас были свои полеты "на честном слове".
Кто поверит, например, что можно на тяжелой грузовой автомашине проехать несколько сот километров с поломанным коленчатым валом мотора? А ведь был со мной такой случай. Застучал в пути мотор моего тяжеловоза. Этот стук в моторе, когда за окном кабины жесточайший мороз, прямо скажу, не ласкает слуха. Определить точно причину стука я не смог. Менял скорости, менял обороты – стучит! Но вот на каком-то режиме стук как будто стал поменьше. Что делать? "Припухать" посреди трассы под завывание пурги? Ждать оказии, чтобы привезли новый мотор? Пробую мотор. Стучит, но то ли ухо мое перестало тонко слышать, то ли потише действительно стал стук мотора… Двигаюсь потихоньку и, преодолев 350 км, добираюсь до базы. Здесь вскрывают мотор, и – о ужас! – коленчатый вал сломан. Таков был полет "на одном крыле"… Начальник мой для порядка влепил мне выговор. Потом, разобравшись, отменил. Но премии все-таки лишил. Хоть время было военное и груз важный, все-таки, вероятно, он был прав: для всякого риска есть предел.