Он выпрямился, вытер руки. — Миледи, вот вам совет, хотя вы и не просили. Почти всегда — в лучшие моменты — нужно думать именно так. Мы больше, чем мешок с кровью, органами, костями и прочим. Намного больше, как и любой зверь, эта благородная лошадь и даже Ребрышко. Но потом приходит время — как сейчас — и вы уже не можете позволить себе такие мысли. Вы смотрите лишь на рваный мешок с рассыпанной требухой. То «большее», что было внутри, исчезло — ушло из костяка, ушло из тел, засыпанных камнями. Не важно, кем мы были…
— Нет, — бросила она. — Важно, кого мы потеряли!
Он чуть вздрогнул и потом кивнул, отворачиваясь.
Сакуль ощущала дурноту, но не готова была извиняться. Она поняла, о чем он говорит, но слова его ей не нравились. Смотреть на животных и соплеменников как на мешки — делать их «потрошение» более легким. Если не помнить о потере, то не будет ничего ценного. В таком мире перестаёт цениться любая жизнь… Она глянула на Рансепта. Он стоял на середине тракта, напротив могил, но смотрел куда-то вдаль, за поворот. Ребрышко сидел у ноги. Во всем этом была какая-то безнадежность; она ощутила, как подступают слезы к глазам.
— Есть могила поменьше? — спросила она, не желая внимательно рассматривать каменные груды, не желая, чтобы глаза узрели очередную неприятную истину.
Кастелян покачал головой: — Мальчик ушел, по крайней мере вначале. Кстати, наши «друзья» недалеко. Пытались обогнуть грязи, а для этого нужно идти пешком. Думаю, мальчик, чувствуя погоню, погнал лошадь прямиком.
— И? — спросила она, подходя.
— Под вон той равниной озеро. Глубокая грязь. Его лошадь не могла пройти. Возможно, он утоп вместе с ней.
— Они нас заметили?
— Нет.
— Так отойдите.
Он нахмурился и зашел за выступ скалы. — О чем вы думаете, миледи?
— Когда вестник прискачет в Оплот, кастеляна на месте не будет. Кто-то знает, где мы сейчас?
— В мое отсутствие командует сержант Брут. Он будет смотреть и моргать, и вестник решит, что у него камни вместо мозгов.
— И что?
— И он уедет назад. Выполнив задание, оставив вести Бруту.
— Думаю, нужно убедиться, что Орфанталь еще жив.
— Миледи, мальчик должен стать заложником?
— Да, в самой Цитадели.
— И его послали всего лишь с горсткой караванной стражи?
— Да. — Она помедлила, прежде чем добавить: — Должны были быть причины.
Рансепт снова оглянулся, по обыкновению раззявив рот, и его некрасивость вдруг показалась ей какой-то милой, почти благородной.
— Кастелян, разве нельзя исцелить? Ну, ваш нос.
Он посмотрел искоса. — Лучший способ — сломать в другую сторону.
— И почему не попытались?
— Вам когда-нибудь ломали нос, миледи?
— Нет.
Он пожал плечами и отвел взгляд. — А я пробовал. Шесть раз.
Она поняла, что внимание его обращено на могилы, и это не праздное любопытство. — Что, Рансепт? Что вы нашли?
— Нашел? Ничего, миледи. — Он подошел ближе, разглядывая могилы. — Когда они встали под Оплотом и вы решили спуститься и посетить их, то приказали мне приготовить хорошей еды на четыре дня. Для семерых.
Она посмотрела на пирамидки. — Если под каждой одно тело…
— Кто-то скрылся, — кивнул он.
— И куда пошел?
— Миледи, на это мог бы ответить старина Ребрышко. Но мы не готовы ночевать снаружи. Я предложил бы…
— Говорите.
— Послать его.
— Зачем?
— Сделать что нужно.
— Вы сказали, это простой пес!
Рансепт пожал плечами: — Просто предложение, миледи.
Сакуль вскинула руки. — О, ладно, как скажете. Он же простой пес.
— Можем пойти по дороге назад, в Оплот, — продолжал Рансепт, — и встретить тех всадников.
— Нет, лучше не надо. Найдите еще один окольный путь.
— Как пожелаете.
— Рансепт. — Сакуль вдруг ударила мысль. — Поблизости нет других тайных храмов, правда?
— Ничего достойного такого названия, миледи.
Капрал Ренф выехал из Харкенаса в разгар ночи. Его отправили передать приказ Хунна Раала, убедиться, что командиры отрядов не начнут творить насилие, избегнут контактов с населением. Планы отложены. Ренф был рад это слышать. Он не мог примириться с происходящим, одна мысль о пролитии благородной крови ради каких-то высоких целей наполняла его тошнотой, ужасом и чувством вины.
Хуже всего, когда капитан напивается, разнуздывая свою кровожадность и суля всяческие ужасы знати и вообще всем, кто не в Легионе. Нутряной его жар заражает приближенных. Не раз Ренф раздумывал, не отыскать ли солдата из дом-клинков Аномандера, не выдать ли весь заговор.
Но Урусандер заслуживает лучшего. Ренф знал: все зло исходит от Хунна Раала, и если нет иронии в том, что выходец из знатного, но захудалого рода копит ненависть к своему кругу, то ирония уже стала мертвым сорняком на поле душ. Но кто так глуп, чтобы в это верить?
