Оссерк вошел. Нижний этаж кишел рабочими — плотники, каменщики, их шныряющие глазенками ученики; в воздухе висела пыль, каменные плиты пола покрылись опилками и крошками штукатурки — остатками фризов, прежде украшавших все стены. Ему пришлось обходить мужчин и женщин, инструменты и блоки мрамора и балки редких пород дерева; все эти препятствия лишь усугубили дурное настроение. Дойдя до студии, он грубо постучал и вошел, не спрашивая позволения.
Отец стоял, склонившись над любимым мраморным столом, но эта сцена вовсе не напоминала о сражениях — он горбился над россыпью глиняных табличек, одежду покрывали кляксы и следы янтарного лака. Урусандер был не выбрит, длинные, пронизанные сединой волосы повисли сальными космами.
Оссерк подошел и встал напротив. Отца и сына разделял широкий стол.
— Тебе нужно помыться, — сказал Урусандер, не поднимая взора.
— Я принес вести от Хунна Раала и командора Калата Хастейна.
Урусандер поднял голову. — Калата Хастейна? Ты был во Внешних Пределах? Зачем Хунн Раал увез тебя туда?
— Мы нанесли визит, отец. В компании Кагемендры Туласа, Илгаста Ренда и Шаренас Анкаду.
Урусандер словно изучал его. — Тогда где Раал? Думаю, нам нужно поговорить.
— Он спешно скачет в Харкенас, отец. Ужасные новости послали его в Цитадель, на встречу с Матерью Тьмой, и они же послали меня к тебе.
Лицо Урусандера посуровело, сразу став старше. — Выкладывай.
— Новая угроза, отец. Вторжение из моря Витр.
— Ничто не выходит из Витра.
— До сих пор не выходило, — возразил Оссерк. — Отец, это столь важно, что Шаренас и Кагемендра поскакали через Манящую Судьбу к самому берегу Витра, чтобы увидеть самолично. Хунн Раал несет весть в Цитадель. Куральд Галайн под угрозой. Снова.
Урусандер молча отпустил глаза.
Оссерк подходил всё ближе к столу, пока не ощутил кожей его выщербленный край. — У Матери Тьмы не будет иного выбора. Ей опять понадобится Легион. Севегг, Рисп и Серап разъехались доносить известия в гарнизоны и отставникам. Отец, пора поднять флаг.
Урусандер изучал глиняные таблички. При последних словах он покачал головой, отозвавшись: — Я этого делать не намерен.
— Тогда я встану на твое место…
— Ты? Ты не готов.
— В твоих глазах я никогда не буду готов!
Не отвечая на обвинения, не желая облегчить главный страх Оссерка, Урусандер отступил от стола и подошел к окну.
Оссерк сердито уставился в отцовскую спину. Ему захотелось сбросить таблички с поверхности стола, швырнуть на пол и раздавить в пыль. На кратчайший миг ему захотелось вонзить отцу нож в спину, глубоко меж лопаток, прямо в сердце. Но он ничего такого не совершил; он лишь стоял, трепеща от многоречивого отцовского молчания. «Да, сынок. Ты никогда не будешь готов». — Чем я должен тебя убедить? — сказал он, презирая ломкость голоса.
Урусандер сложил руки за спиной и не повернулся — хотя что он изучал там, за мутными створками? — Предъяви хотя одну мысль, сказанную не в спешке, Оссерк. Только одну. — Он мельком глянул через плечо, и была в его взгляде печаль. — И я ухвачусь за нее, как за сам Андийский Шпиль.
Оссерк в недоумении потряс головой. — Ты и дальше будешь лишать единственного сына уважения? Даже в глазах солдат? Почему? За что ты так со мной?
— А если тебя сделать командиром Легиона, ты получишь желанное уважение?
— Да!
Урусандер отвернулся к окну. Протянул руку, стирая грязь с хрупкого стекла. — В звании и грузе ответственности ты найдешь все, чего жаждешь? Найдешь то «уважение», о котором так много слышал от старых ветеранов и пьяных дураков, от поэтов и… Что ты желаешь увидеть высеченным на жизнеподобных барельефах, услышать от историков и прочих шлюх славы?
Оссерк боялся за рассудок отца. Ему хотелось вернуть Урусандера в реальный мир, к обсуждению важнейших дел. — Отец, послушай. Мать Тьма призовет тебя.
— Воображаю, да. — Глаза обернувшегося Урусандера были суровыми и страдающими. — И в тебе там, где была слабость, родится сила. Где была сила, родится неколебимая уверенность. Сомнения утопить, смирению перерезать глотку и бросить в грязь — и со всех сторон тебя будут приветствовать, будут ловить каждое твое слово — как и должно, ведь ты будешь держать в руке их жизни, Оссерк. Не только своих солдат, но всего Куральд Галайна. Любого ребенка, каждого ребенка… ты хоть понимаешь?
— Думаешь, я боюсь? Нет, отец.
— Знаю. А я хотел бы, чтобы ты боялся. Трясся от ужаса.
— Хочешь, чтобы я замер, словно заяц под тенью ястреба?
— Я хочу, чтобы ты боялся. Я должен увидеть твой страх — здесь, передо мной, сейчас. Хочу увидеть, как ты осознаешь страх, но берешь груз на плечи и держишься стойко. Уверенно. Я хочу видеть, как власть смиряет тебя.
— Тогда, отец, я спрашиваю тебя. Как ты всё это увидишь, если не передашь мне командование?
— Ты все же ничего не понимаешь?
— Понимаю! Ты предложишь, только чтобы отнять!
