Авреем едва узнавал своего бывшего начальника. Тщеславный и высокомерный кусок дерьма, превративший его жизнь на Джоуре в ад, бесследно исчез. Его сменил человек такой безмятежности и покоя, что напоминал лик одного из святых Императора на фреске темплума.
– Вы увидите ужасные вещи в разуме Х-42, Авреем, – произнёс Исмаил, его голова в металлическом кожухе казалась почти неотличимой от головы аркофлагелланта, и всё же была совершенно другой. – Вы совершаете очень храбрый поступок.
– Это – глупый поступок и потакание своим желаниям, – сказал Тота Мю-32. – Вы ничего не найдёте в разуме Х-42 кроме мерзости. Вы же не думаете, что в аркофлагеллантов превращают добропорядочных граждан, которые любят своих детей и поклоняются Императору?
Тота Мю-32 указал на подёргивающегося аркофлагелланта и продолжил. – Такие как он – худшие из подонков, отбросы общества, трудновоспитуемые, безумные и неисправимые. Вот кем он был, и думать иначе – ужасная ошибка. Теперь он – слуга Императора и Омниссии, и это всё чем он когда-либо будет.
Авреем кивнул в сторону Исмаила. – Таким же безмозглым сервитором, каким мог остаться Исмаил?
– Это совсем другое дело, – ответил Тота Мю-32. – С Исмаилом случился божественный дар, но я не могу поверить, что Омниссия станет действовать через такого негодяя, как Х-42.
– Это – гордыня, – сказал Авреем. – Сайиксек обвинил вас в том же самом, помните? Тогда вы утверждали, что знаете волю Бога Машины. Вы сами сказали, что Х-42 был чудовищем. Теперь он – слуга Императора и Омниссии, и я должен знать осталось ли в нём что-нибудь человеческое, какая-нибудь последняя крупица доброты, которую мы можем спасти.
Тота Мю-32 ничего не сказал, его получеловеческое лицо оставалось непроницаемым под тёмно-красным капюшоном.
– Я сделаю это, – произнёс Авреем. – Помогите мне или уходите.
Исмаил шагнул ещё ближе, взял ладонь Авреема и потянулся, помогая поднять мозолистую и покрытую шрамами руку Расселаса Х-42.
– Момент соединения будет болезненным, – предупредил он.
– Я помню прошлый раз, – ответил Авреем. – Сейчас я готов.
– Нет, – сказал Исмаил. – К этому вы не готовы.
Brontissa – Бронтисса
Melenian Dust Belt – Меленианский пылевой пояс
Исмаил оказался прав. Авреем был не готов к резкому и крайне болезненному перемещению, когда каждое его чувство вырвали и вбили в разум другого живого существа. Казалось, что содержимое черепа извлекли и сожгли во вспышке, а затем собрали снова, лепесток пепла к лепестку пепла. Авреем чувствовал, как сама его идентичность избавляется от всех форм сознания, словно змея сбрасывая кожу и возрождаясь.
Вот он Авреем Локк, крепостной на борту ковчега Механикус “Сперанца”, а затем он был…
Он был…
Он понятия не имел, кем был.
Он был Авреемом Локком.
Нет, он не… был, он не был. Он был. Он был кем-то ещё.
Он был кем-то, чьи мысли напоминали бешеную собаку в клетке собственного сознания, физическим проявлением бесконечного крика, который никто не слышал благодаря сложной алхимии многочисленных фармакологических замедлителей. Он сидел в центре пустой каменной комнаты, облицованной металлическими листами и тёмно-зелёным кафелем, и смотрел на тяжёлые двери из бронзовой стали в форме шестерёнки. Кожаные ремни на запястьях, лодыжках и теле привязывали его холодной стали трона-каталки.
В воздухе висел ладан, сбоку от трона располагалось громоздкое оборудование, больше подходящее для корабельного сборочного ангара, кабели пульсировали, словно артерии, выпуская небольшие струйки насыщенного маслом пара, который отдавал желчью и лицемерием.
Он попробовал повернуть голову, но просверленные в кость черепа и челюсти фиксаторы, мешали любому боковому вращению. Периферийным зрением он увидел двойные символы, отпечатанные на противоположных стенах: чёрно-белую шестерёнку со стальным зубьями и железным черепом в центре; двуглавого орла, один глаз которого был закрыт и слеп, а второй внимательно наблюдал за происходящим.
Оба символа безразлично и неумолимо уставились на него.
Он – нет, разум, внутри которого он находился – чувствовал только презрение ко всему, что окружало его.
Химические шунты в плоти предплечий впрыскивали в кровь сладкие мышечные релаксанты, а в спинномозговую жидкость были введены нейросинаптические блокираторы. Он знал это, потому что дрожащие адепты, которые привязали его накаченное медикаментами тело к трону-каталке, не поскупились в описании деталей того, что должно произойти.
Круглая дверь открылась, и вошла группа поющих фигур.
