Чохи-чохи — приезжие-клиенты, с которыми контакт, улыбаться, оббирать потихоньку
Цуры — кидалы, разводилы, мелкие бандиты; это звание имя носят гордо
Грызьё — служители закона, гендарские силы правопорядка ГСП
Хакки — честные труженики, вот убогие, на них надо ездить
Фонси — жители планеты, обеспеченные, красиво одетые и красиво выглядящие, фонсят
Умани — богатые и влиятельные, элита; их лучше не злить
Ба́йцы — доны мафии, главы сфер, их все баятся
Цуран — глава всей мафии Гендара, первый дон всех донов
Таги — приставка для тех, кто с гендосом. Фонси-таг, цура-таг и т.д.
Тчадцы — чада наши, исчадия — гедарские дети
Боб — универсальный ИИ с человеческим лицом. А глаза такие добрые-добрые.
В этот день Одиссей проснулся как по сигналу.
Как снова и снова пробуждался раз в двенадцать земных лет — один величавый оборот Танелорна — в точный день, час и минуту. Словно внутри него годами не замирал метроном, неслышно отсчитывая тики до заветного момента.
За иллюминатором очередного корабля светило солнце очередной системы или привычно чернел космос; царила техногенная симметрия или пёстрый беспорядок городов; глаз поражали удивительные пейзажи или архитектура незнакомых цивилизаций; гремели астероидные дожди или переливчато пели гравитационные бури; высились титанические врата с вереницами малых и больших кораблей. Не важно, что было вокруг — когда долгожданный момент наступал, внутри всё сжималось… Как в тот, первый раз.
Говорят, время лечит любые раны. И это правда — если душу Одиссея Фокса вывернуть наизнанку и повесить сушить, станут видны сотни шрамов: тех, что причинили ему другие и тех, что он нанёс себе сам. Но все они зажили. Даже воспоминание о женщине, которую Одиссей любил больше всего на свете, с которой сросся душами, прожил самую долгую и счастливую из предыдущих девяти жизней, а после был вырван с корнем — даже оно с годами поблёкло. Стало частью истории, глыбой в монолите прошлого, ещё одной ушедшей эпохой.
Каждое поражение и триумф, боль и потеря, счастье, открытие, все раны Одиссея Фокса — превратились в барельефы, проступившие на долгой стене его судьбы. О, это была большая и извилистая стена, полная изысканных скульптурных композиций, и все утраты Одиссея молчаливо окаменели на ней.
Кроме одной.
Самая чудовищная боль, самое страшное крушение не хотело забываться, гаснуть и зарастать. Может, прошло слишком мало времени… каких-то шестьдесят лет. Но все эти годы, с момента предпоследнего оживления Фокса и по сей день — неслышный таймер продолжал стучать, отсчитывая секунды до того, как очередной оборот Танелорна будет завершён. Сегодня завершился пятый.
Одиссей пробудился рывком, ощущение ужаса и катастрофы сжало изнутри. Он открыл глаза, потемневшие от воспоминаний, и смотрел в ребристый потолок Мусорога, прижав руку к глухо стучащему сердцу; оно пульсировало, как нарыв. Фокс выровнял дыхание и ощутил ровный, доверчивый жар, исходящий от Аны. Звёздная принцесса спала рядом в мягком сером гнезде и едва заметно улыбалась во сне. При взгляде на неё Одиссею стало легче.
— Что случилось?
Не нужно быть сверхразвитым существом со сверхчувствительными прошивками, чтобы проснуться, когда человеку рядом с тобой плохо. Достаточно одной прошивки: «любовь».
— Меня настигло прошлое, — сдержанно ответил Фокс, но перед глазами снова встала та будоражащая картина, и голос предательски дрогнул.
Сонливость девушки сменилась озадаченным прищуром.
— Старые раны, старые тайны, да, босс? Расскажи.
Фокс обещал больше не скрывать от Аны правду, и хотел постепенно раскрыть ей все свои секреты. Но чтобы это сделать, нужно выполнить одно важное условие: когда-нибудь начать. Что ж, этот день ничуть не хуже любого другого.
— Я расскажу тебе сказку. Приготовься: в ней будет слишком часто звучать слово «я». И в ней не победит добро.
Ана сделала осуждающую гримаску и подперла щёку ладонью.
— Плохая сказка. Но хотя бы хорошая история?
— Давным-давно, в ближайшей к нам галактике жили та’эроны. Ты зря по привычке тянешься в нейр, этой расы нет ни в одной базе данных.
— Почему?
Губы Одиссея на секунду сжались.
— Их никогда не было.
— Ах да, это же сказка.
Ана села, и мягкие полосы гнезда, которые сами наплетались на лежащих, послушно сдвинулись в стороны — одновременно обрисовали её фигуру и приоткрыли. В другой день Одиссей потянулся бы под эти мягкие полосы, к обнажённой принцессе, забыв про другие сказки. Но не сегодня.
