Квант времени – Пантелей Бабыленко полностью

Профессор плакал, размазывая по лицу сопли пополам с кровью.

– Ну, вот, – гнусаво произнес он, в бессилии показывая испачканные ладони. – Опять. За что, а? За что, я вас спрашиваю?

Сосед по подъезду, сапожник Пантелей Бабыленко, поскреб затылок, посмотрел на сбитые кулаки.

– Вид у тебя придурковатый, Семионыч, – откровенно ответил он.

– А я виноват? – с надрывом произнес профессор. – Виноват ли я, что попал под накат?

Пантелей вздохнул, переступил с ноги на ногу. Мда, с одной стороны Семионычу позавидовать можно. Кому еще довелось помолодеть лет на – Бабыленко прикинул – сорок. Только внешний вид профессора остался прежний: вязаная кофта, старые очки в толстой оправе, бледное лицо интеллигента. Пьяные мужики мимо такого сопляка просто так не пройдут, приложатся.

Семионыч поднялся, опираясь о стену дома.

– А я их считаю придурками! – крикнул он в темноту двора. – Жлобы! Интеллектуальные уроды!

– Тихо ты! – Бабыленко закрыл рот соседа ладонью, беспокойно огляделся – жлобы могут и вернуться. С обрезками труб и цепями. За профессора Пантелей боялся меньше всего. А вот за Несмеяну…

Девочка в серой кофточке поверх светлого летнего платья не испугалась драки. Когда же один из жиганов достал финку, собираясь воткнуть ее в спину сапожника, Несмеяна вцепилась в руку с ножом и прокусила запястье. Укушенный завопил так, что его товарищи тут же бросились врассыпную: «Менты!»

Девочка подошла и дернула Пантелея за руку.

– Чего? – не понял тот.

Несмеяна покачала головой: не вернутся, значит. Сапожник и сам знал, что не вернутся. Чужие они какие-то. Вроде здешние, а вроде чужие. Пиджачки, кепочки – козырьки на глаза – на ногах парусиновые туфли. И главное – финка! Одна на троих.

Нынешние все в пайтах – башлыки на глаза – и кроссовках. Не финками, «бабочками» красуются или бейсбольными битами. Сапожник потер подбородок: против биты не попрешь. Ножичек что! Ножичек не страшно, рукой прикрыться можно. Если, конечно, не в спину. А бита – кости в хлам.

– Мда, – задумчиво произнес Пантелей. – Свезло.

В темной вышине загудело, взвыла сирена, столбы света поднялись к сумеречному небу, заметались, выискивая кого-то или что-то.

– Вот ё! – ругнулся сапожник и прикрикнул на девочку: – А ну, домой! И вы, профессор, топали бы от греха…

Он глянул на дом и добавил витиеватых выражений.

– У тебя ж четвертая, Семионыч? – зачем-то спросил Пантелей.

– Да. А, собственно… – сосед обернулся, застыл с открытым ртом.

Первый подъезд старой трехэтажки был обрушен вместе с половиной второго. Обнаженные лестничные пролеты чудом сохранились.

– Ну и че теперь? – с досадой произнес сапожник, вздохнул, внимательно всмотрелся в вечерний сумрак.

На небе начало полыхать, рои горящих черточек пересеклись со световыми столбами. Этой иллюминации хватило, чтобы хорошо рассмотреть лестницу. Пантелей поскреб затылок.

– Вроде пройтить можна. И хата наша цела.

Сочувственно похлопал профессора по плечу:

– Во тебе сегодня поперло, Семионыч. И помолодел, и морду набили, и… Ёжики-карёжики.

Несмеяна подошла к приунывшему соседу, взяла его за рукав, взглянула серьезно, по-взрослому.

– Ага. Ну, так… – Пантелею этого не хотелось, но с девочкой он не спорил. – Пшли к нам, сосед, В тесноте, как говорится… Гы-гы! Мда.

Одна надежда: накатило ненадолго. Час, от силы – два, и дом примет прежний вид.

Едва ступили в подъезд, из-под лестницы выскочил чумазый парень, лихо схватил Пантелея за грудки.

– Вы все сумасшедшие! Чокнутые идиоты! – закричал он.

Глаза навыкате, виски и затылок выбриты, и только на макушке круглая шапка волос, словно стригли несчастного под горшок.

– Изыдь, Гомес! – гаркнул сапожник, отцепляя от себя скрюченные толстые пальцы.

– Идиоты. Козлы, – плаксиво заныл тот.

– Сам такой, – беззлобно ответил Пантелей, доставая из авоськи двухлитровый баллон пива.

К алкашу Гомесу все в доме привыкли и считали его вроде подъездного привидения. Рассказывали, что он слетел с катушек, когда в Городке началась катавасия. Прибежал из другого района и поселился под лестницей. Ныл, кричал, плакал и стонал, приставая к жильцам, и, если хочешь от него быстро отделаться, налей ему хотя бы глоток пива, безумец сразу успокоится. Имя ему дала одна старушка. На вопрос: кто ж ты будешь, сердечный? Сердечный ответил: «Го… Го… Го». И не понятно, то ли Гордей, то ли Гоша. Вот и назвала бабуля его Гомесом: уж больно похож ен на ентого артиста.

По случаю хорошей прибыли Пантелей не поскупился на баллон для «артиста». Завидев угощение, тот быстро скрутил крышечку и принялся пить с горла, обильно проливая на грудь.

– Совсем человек пропал, – прошептал профессор.

Но Гомес услышал, оторвался от пойла и четко произнес:

– Заткнись, козел!