Что за фигня с ним происходит?
– Ты в порядке, Трев? – спросила Кайла, садясь на стул рядом с кроватью.
– Думаю, да. – Он на секунду задумался. – Так что же, мама сказала, что ты теперь большая шишка в ракетной технике, а?
– В квантовой механике, – ответила она.
– Профессор?
Она покачала головой:
– Я не преподаю. Я исследователь.
В голове у него вдруг возник вопрос, который раньше он и не подумал бы задать.
– Ты счастлива?
– Ты про работу? Конечно. Синхротрон – удивителен, и платят неплохо.
– А помимо работы?
– Честно? Мой бывший – заноза в заднице.
– Бывший? Ты была замужем?
– И развелась.
Огромная глава её жизни, которую он полностью пропустил. И – господи, он ведь даже не знает, какая у его сестры сейчас фамилия.
– Ты не взяла его фамилию?
– Нет. По-прежнему Гурон. Как мы, физики, говорим – инерция.
– И ты говоришь, тот парень был козлом?
– Как выяснилось. Единственное хорошее, что вышло из наших отношений, – это Райан.
– Кто?
– Моя дочь. – Пауза. – Твоя племянница.
Невероятно.
– Тридцатого ей будет шесть, – сказала Кайла. – Я скоро её к тебе приведу.
– Спасибо.
– И кстати, отвечая на твой вопрос: в целом я жила неплохо. На работе я добилась впечатляющего прорыва, и ты уже видел моего друга Джима; он очень добр ко мне и к Райан.
Тревис задумался об этом – и, что странно, о том, что он по этому поводу чувствует. Это было очень, очень странно, но он ответил словами, которые раньше произносил множество раз, но сейчас впервые делал это с полным осознанием их значения:
– Очень рад за тебя.
Когда ему было пятнадцать – семь субъективных и двадцать семь объективных лет назад, – Тревис как-то распорол ладонь. Он вошёл в стеклянную дверь магазина, которая, как он думал, была открыта. Такие двери должны делаться из безопасного стекла, но эта была из обычного и потому раскололась на гигантские куски. Когда он поднял руку, чтобы защитить лицо, один из громадных осколков упал с верхней части рамы и воткнулся в тыльную сторону ладони, распоров её до кости. Были разорваны сухожилия, рана открылась, и его увезли на «Скорой».
Все операционные были заняты, так что его посадили во что-то вроде зубоврачебного кресла, руку положили на небольшую кювету, и пластический хирург, выдернутый с какого-то концерта, сел рядом на табурет и аккуратно сшил сухожилия, похожие на серую ленточную лапшу. Они воспользовались местным наркозом, и Тревис заворожённо изучал собственную руку на предмет внутреннего устройства.
Шрам, к удовольствию Тревиса, сильно поблек за прошедшие два десятка лет – несомненно, единственная его часть, которая улучшилась за эти годы. И всё же это было немного похоже: он осознал, что впервые в жизни задумывается о внутреннем устройстве своего разума. И так же, как и тогда, когда он видел сухожилия, кость, всю механическую инфраструктуру своего запястья, какое-то время это было интересно, и он был рад, что пережил это, но ему вовсе не хотелось повторять этот опыт, и уж совершенно точно он не хотел заниматься этим всё время.
Кайла просидела с ним пару часов, излагая сжатую версию истории двадцать первого столетия до сего момента: атака террористов на Всемирный торговый центр и Пентагон, вторая катастрофа «шаттла», войны в Афганистане и Ираке, выборы первого чернокожего президента в Америке, сползание Канады вправо и затем новый отскок влево плюс – неслыханно! – недавние выборы премьера-мусульманина, легализация однополых браков по всей Канаде и – через десять лет – в США, уменьшение полярных шапок и многое другое. Он был переполнен.
Однако примерно в шесть вечера появился друг Кайлы, Джим, и увёл её в коридор. Они отсутствовали пару минут, пока Тревис смотрел в окно. Деревья качались – день выдался ветреным. Орёл пролетел прямо над флагштоком с потрёпанным и поблёкшим канадским флагом.
Джим снова вошёл в палату и уселся на стул, на котором раньше сидела Кайла. Тревис уставился на него. Выглядел он довольно представительно, но его сестра, даже постаревшая, была красивее.
– Сколько вам лет? – спросил Тревис.
– Тридцать девять, – ответил Джим.
Тревис покачал головой:
– В последний день рождения, что я помню, мне исполнилось двадцать два. Теперь мне сорок один.
– Темпус фьюджит[79], – сказал Джим, и Тревис немедленно почувствовал, что ему нравится этот человек: он не стал при этом высокомерно вскидывать брови, словно говоря «это по-латыни» или «вы, конечно, не поняли, что я сказал». Он просто молчаливо предположил, что собеседник так же умён, как и он сам.
– Ага, – ответил Тревис.
– Послушайте, – сказал Джим, – я спрашивал Кайлу, и она разрешила поговорить с вами об этом. Я учился в Университете Манитобы одновременно с вами, однако ничего не помню о тех временах, и, в общем, я подумал, что, может быть, вы могли бы мне помочь заполнить кое-какие лакуны в моём прошлом.
