Испытываем колоссальное облегчение. Потому что нам не надо никуда ехать! Не надо выдумывать предлог для встречи. Не надо час с лишним о чем-то говорить с другим человеком.
И мы, совершенно свободные, веселые, непринужденные, спускаемся вниз, выходим из подъезда и еще час гуляем, лучше под дождиком. Если начался дождик, то все у вас в порядке, вы правильно следуете нашим курсом. Но и без дождика хорошо иногда не пойти туда, куда надо было пойти и не хотелось. Огромное облегчение — никуда не торопиться, никуда не опаздывать. Просто идти. Совершенно свободно. И район, заметьте, уже ни секунды не зловещ. Почему? Потому что, поднявшись на последний этаж, мы сняли проклятие. Мы оставили его в этом подъезде.
И в этом облегченном состоянии, когда нам не надо ехать туда, куда не хотелось, приходят удивительные мысли и даже сочиняются, быть может, стихи. Мы сами на ровном месте создали себе волшебный пузырь времени и в нем болтаемся.
А как же партнер? А партнера жалко, конечно. Готов был помочь и так обломился. Но, во-первых, ему, возможно, и самому не очень-то хотелось нас видеть. А в-главных, надо учиться — когда это не слишком травматично — использовать, да, другого человека для решения своих проблем. Используют же страховщика при прыжке, помогает же спарринг-партнер в боксе. Вам, чтобы испытать некоторые несложные, но важные состояния, понадобился другой человек. Без другого человека эта проблема не решается.
Не убили же вы его, в конце концов, и даже тащиться никуда не заставили.
Завтра отвезете ей/ему торт или розу.
1.
Вы помните, что первым делом отвозите ему/ей торт/розу?
Очень возможно, что с этого визита начнутся серьезные отношения.
Вот мы и создали еще одно событие на ровном месте, что может быть дороже для нас с вами, так мало уверенных в собственном существовании.
Про вчерашнее наврите что хотите, умение врать присуще артистическим натурам, а только у них и бывают деньги.
2.
Сегодня ночью мы должны увидеть во сне город.
Необязательно именно сегодня — возможен люфт плюс-минус три дня. Не больше. Если вы не видите во сне города, значит, вы что-то делаете не так. В этом случае необходим будет контрольный эксперимент. Он будет проведен 19 августа, если город вам до этого так и не приснится.
Кому снится — тот все делает правильно.
Это может быть любой, абсолютно любой город, который — поясняю вам сразу, потому что шарлатанством не занимаюсь, — и есть ваше внутреннее пространство, то Я, в котором все происходит. Это может быть, например, древнеегипетский город, хотя вы и в новом Египте никогда не бывали. А может — современный французский город, портовый, с небывалым его сочетанием гнили и свежести, всякой приморской дряни, растительной, мидиевой и человеческой, — и хрустальных утр, из чего и получается, скажем, весь Мопассан. А в моем случае это был среднерусский купеческий город с множеством приземистых церквей, тот, где я конкретно никогда не бывал, но откуда, в сущности, никуда не уезжал. В моей жизни сроду этого не было — чтобы ходить в такую церковь, проходить мимо заросшего кладбища с могилами неизвестного мне купечества, старообрядческого, может быть, и все равно такого же приземистого, непонятного, страшно от меня далекого. О чем с таким человеком можно говорить — я и на том свете не пойму, когда, казалось бы, с нас слетит все лишнее. И никогда я не назначал свиданий в этом городе, не ходил по местному парку, где играет духовой оркестр. Но почему-то именно он мне снится тогда, когда положено сниться городу. Вижу я его в сплошных сине-зеленых тонах, с ощущением страшной духоты и тесноты, хотя сплю сейчас, как вы понимаете, один, и может быть, духоту-тесноту создает именно это одиночество, а вместе нам никогда не было тесно, но сейчас получается вот так. Теснота эта происходит — так я догадываюсь во сне — оттого, что все страшно заросло, и в самом деле заросло, в моем мозгу такое нагромождение лишнего, лишь бы не замечать главного. Страшно разрослись всякие деревья на кладбищах и в парках, сплошные мокрые кусты и долговолосые ивы, и это прекрасно — я так люблю мокрую зелень, особенно на берегу большой реки, я забыл сказать, что по городу протекает широкая темная река; но вот какая вещь — вся эта зелень, живая, конечно, и мокрая, но все-таки прикрывает главное. И я никуда не могу пройти, ничего толком не вижу. Не вижу, что под всей этой прекрасно разросшейся крапивой, под всем орешником, ольховником, еще черт-те чем — городское кладбище с купцами, с людьми, которые тут жили и бессмысленно исчезли, и я не могу примириться ни с таким их существованием, ни с таким исчезновением. Мне так тесно от этой прекрасной зелени, что я не могу никуда пойти, ни о чем толком подумать. И все люди, которые смотрят на меня, подозрительны и словно приплюснуты. Что говорить, среди таких людей я и прожил всю жизнь, и вы тоже. Все мы друг другу приплюснутые люди, а кто это с нами сделал, пока непонятно.
