Круг Поединков восторжённо заголосил, подбадривая меня дружным свистом. Ага, может, у меня и пессимистическое настроение, но вы, ей-богу, рано радуетесь, господа.
Сейчас самое время напасть и добить, однако мои запасы прочности истощились.
Эдуард вскочил почти так же легко, как и раньше. Почти. Из его носа тянулась струйка алой (не красной, как у людей, а алой) крови. Изумрудные глаза ясно сказали мне: ты — труп, когда к ним, вытерев лицо, поднеслась изящная ладонь.
Почему-то я поверила. Поверила в тот самый момент, когда белокурый парень коршуном… не-е-ет, тигром прыгнул ко мне. Всё, что я успела — устало взглянуть в горящие зелёные глаза и почему-то вдруг понять, что они тоже способны как трясина затягивать, топить в себе, обещать сладкий покой…
… Мир мелькнул неясной картиной, которую словно размыло водой, и на теле цветками распустилась ярко-острая боль, которая, отцветя за мгновенье, сменилась плодом — монотонно-ноющей истерией во всём теле.
… Очнувшись, я поняла, что вся в крови лежу на животе и судорожно пытаясь дышать серой пылью. Как же мне хреново!.. Противно заныв, тело объявило бойкот — я не смогла не то, что встать на ноги, но и приподняться на локтях. Вместо этого меня несколько раз мучительно, со спазмовой болью в горле вырвало. Кашляя и задыхаясь, я перевернулась на спину и неясно увидела тихую победную улыбку, украшавшую губы четверть-оборотня… Впрочем, это было последнее, что я смогла увидеть, прежде чем всё вокруг медленно уплыло во тьму, прихватив с собой и боль, и взволнованные голоса Круга…
… Хотя нет, враньё…
… Чёрт, а ведь хорошо он меня приутюжил, правда?..
Мне показалось, что я видела лицо Саноте, склонившееся надо мной, слышала её взволнованный голос… Нет, это мне кажется… Голове, видимо, здорово досталось…
Да, наверное…
… Где-то неподалёку жизнерадостно заливалась птичка. Какая — не знаю, я не биолог. Возможно, это простой воробей, набив брюхо жирным червячком, радуется после сытной трапезы. Чёрт его знает! Я знаю только то, что птичью песню очень хорошо дополняет шелест листвы: на улице сегодня ветрено. Хм, а обещали спокойный июль…
Что-то противно попискивает с большими интервалами. Прибор какой-нибудь — морзянка или ещё что… Хотя нет, морзянка — это азбука, а то, чем её передают… к чему мне Александр Попов припомнился?.. Ведь это не он, а кто-то другой за стеной, нет, не за стеной, просто неподалёку мурлыкает:
— … Отцвели уж давно хризантемы в саду,
Но любовь всё живёт в моём сердце больном…
Голос казался почти знакомым. Этот «кто-то», наверняка знающий, где моя голова и почему вместо неё отбитая молотом наковальня, вошёл в комнату и, судя по скребущему звуку, раздвинул шторы, а после погремел шпингалетом и с треском открыл окно. Пичуга — а может, просто жирный воробей — стала слышна гораздо явственней.
— Опять проминитон кальция заканчивается, — проворчал эдакий Винни-Пуховский басок, — на вас не напасешься.
Что-то легонько звякнуло и скрипнуло рядом, а потом угрожающе булькнуло. Неужели всё-таки моя голова?
— Пусть пока тирнотозин постоит, — тихо продолжал ворчать голос, — а потом посмотрим…»… Одна она птицей улететь смогла, была ли любовь любовью?». Мозгов никаких, ей-богу! Что за дети! Если мистер Джоунз узнает, какой скандал поднимется!.. А я ещё и покрываю этих сопляков… Нет, всё, с меня хватит! Эта приходит в себя, и я увольняюсь! Пойду работать в детсад! Лучше разбитые коленки малышни перебинтовывать…
Голос говорил что-то ещё. Что именно — не помню. Сделав неимоверное усилие, я приоткрыла глаза и сквозь лёгкую дымку увидала низенького толстячка лет сорока с плешью среди рыжих волос. Он был весь такой кругленький, а сейчас ещё и дико раздражённый. Поправив сидящие на кончике картофельного носа очки, колобок пристально посмотрел на капельницу и покачал головой. Не шло решительное выражение к его добродушному простецкому лицу.
Кстати, это — мистер Крестовский, наш приютский врач, отвечающий за здоровье ребят моего поколения. Пожалуй, он единственный из взрослых, кто знает про Круг Поединков и почему-то хранит эту тайну, как свою собственную (когда-то она и была его собственной: он тоже был сиротой Киндервуда). Он же лечит проигравших, вроде меня, и ловко изворачивается перед Крысами, типа: «… в футбол по грязи играл, ну и грохнулся об штангу ворот…» или»… да, дурная, полезла на крышу антенну поправить и шлёпнулась, слава богу, кости целы…». К счастью, сёстрам-стервам ни разу не пришло в голову посмотреть на пострадавших («… надеюсь, Фрекен Бок, Вы любите детей? " — " Как вам сказать?.. Безумно! "), и они наивно верили словам доктора.
Наигранно строгие глубоко посаженные глаза жёлто-карего цвета встретились с моими, и в них разлилось облегчение — они невольно подобрели. Как ни старался мистер Крестовский сохранять бесстрастное лицо, ничего у него не получилось. У него это вообще никогда не получалось. Поэтому он осторожно, чтобы не потревожить мою левую руку, в вену которой была введена игла капельницы, присел на край постели.