В спальню прокрался лунный свет под руку с прохладой. Шторы танцевали школьный медляк. Поскольку Вера приехала в том, в чем ездила на встречу, зацепив по дороге лишь купальник и шлепанцы, она надела мои трусы и футболку как пижаму и забралась под простыню (одеяла я так и не нашел, хоть и рыскал по всему дому). Мы смотрели друг на друга с соседних подушек, как делали это в прошлой жизни.
– Мы так и не стали циниками, хотя планировали! – Я укрыл ее плечо, осторожно убрав шаловливую прядь волос с лица и заправив ее за ухо.
– Хотя иногда казалось, что так оно все и вышло, – придвинула она свою подушку ближе ко мне и вдруг произнесла: – Сплю на новом месте, приснись жених невесте!
– Вера, твою мать, у тебя и так два мужика и молодой любовник еще в придачу! Не много?
– Да не мешай ты, – рявкнула она и в считаные секунды провалилась в сон.
Когда я проснулся, Вера со Степой готовили завтрак. Степа раскладывал столовые приборы и чашки, а Вера стояла у плиты, но, увидев меня, вдруг смутилась. И еще плотнее прикрыла крышкой сковородку.
– Ну и что там мама такое делает? – спросил я довольного Степу.
– Мое любимое.
– Что именно?
– Яичницу с сулугуни. – Я потрепал Степку по голове, вспомнив коронное блюдо Юси.
– А на меня найдется порция?
– Хочешь, будем есть из одной тарелки? – поинтересовался Степа.
– Мы можем все вместе есть из сковородки. Хотите? – предложила похулиганить Вера и поставила яичницу в центр стола.
После позднего завтрака мы запрыгнули в машину и отправились вдоль побережья к мысу Фиолент на яшмовый пляж.
Вера отошла переодеться в купальник, а Степа, предусмотрительно натянув плавки еще дома, уже прыгал по пене косматых волн. Ему не шло это имя, да и мне никогда не нравилось. Но Степа – единственный, кого я не боюсь любить всем сердцем. И это нелепое имя идет бок о бок с моей любовью. Он вырастет. Перестанет понимать. Начнет упрекать. Скорее меня, чем Веру. Ей, если мне удастся его правильно воспитать, он будет благодарен. А я боюсь, что так и буду идти по кромке его жизни: ни там, ни сям. Но это будет после. Потом. Когда-то.
– Ты чего там выискиваешь? – крикнул я с берега, не понимая, чего он топчется на мелководье.
– Золотых рыбок ищу! Хочу аквариум из Юсиной вазы сделать. Не волнуйся, я потом их обратно в море выпущу.
– Да тут такие не водятся. Давай лучше зимой на твои каникулы поедем куда-нибудь на Мальдивы, закажем лодку с прозрачным дном и будем изучать скатов?
Степка подбежал ко мне с грудой камней. Он вечно вынимал их из воды и сравнивал с лежащими на пляже. Сколько бы я ни объяснял, ему было невдомек, почему мокрые камни другого цвета.
– Давай лучше весной. – Он виновато посмотрел на меня. – Зимой я с мамой и с тем, кого ты не любишь и просишь не называть по имени, в Швейцарию кататься еду. На лыжах, – тоскливо дополнил он сказанное. – А я так хочу на доске… А они все лыжи да лыжи…
Солнце уже метило за горизонт, но пока дислоцировалось строго за макушкой Степы. Он морщился, ожидая услышать от меня едкую ремарку.
– Давай весной. А доску я тебе на Новый год подарю. Не волнуйся. Какую ты хочешь?
Вера спустилась к воде босиком, неся сланцы в руках. Как будто сошла с итальянской киноленты 1960-х годов на крымскую гальку. И только обгоревшие плечи выдавали отсутствие грима. Время замирало. Секунды вместе с отливом уходили в невесомость. Вера присела рядом. Степка положил ей в ноги очередную порцию камешков и побежал собирать новые.
– Хорошо, – сказала она как по слогам.
– Да.
– Мы же всегда будем рядом? – Вера убрала из моей руки камень, что я теребил, и вложила свою руку.
– Рядом-то будем, – вспоминал я наши дома напротив, – но не вместе…
– А сейчас мы вместе или рядом? – лезла она прямо в душу.
– Я вообще понятия не имею, что сейчас происходит. – С одной стороны, я вроде как и не хотел ясности, ибо «сейчас» меня полностью устраивало, но с другой стороны – от жизни в невесомости я порядком устал, меня в космонавты не готовили. – Вер, – набрался я смелости, – вернись, а? Пусть все будет как раньше: я, ты, Степка. Заведем двух мохнатых собак, я справлюсь и с аллергией, ты только вернись.
Вера разразилась хохотом. Не гомерическим. Не злым. Просто хохотала, завалившись на спину и болтая ногами, как майский жук.
– Вер, – растерялся я, – что в этом такого смешного?
– Когда ушла к Славе, я же ждала, что ты меня возвращать будешь. Тот твой приход, когда я вещи переносила, не в счет. Что изменишься, хоть морду Выхухолю набьешь, – соскочила она на мой сленг, – но ты не боролся. А сейчас ты ждешь, что после одного «вернись» я сломаю все, что строила годами? Чтобы ты снова положил на меня с прибором?
– Нет. Теперь будет все иначе!
Степа выбежал из воды и поставил на паузу наш разговор. Мокрый и холодный. Весь в мурашках. Он набросился на нас с влажными объятиями, и мы втроем катались по колючей гальке, а потом он потянул меня в воду прямо в одежде, разрешив оставить на берегу телефон и мелкие деньги. Дорогие бумажки уносило ветром и разбрасывало по гальке. Они действительно не имели никакого значения.
