Лица танцоров были скрыты из-за близости друг к другу, а контуры силуэтов слегка размыты, создавая иллюзию смазанного кадра, неспособного уловить столь стремительное движение.
Лия застыла перед картиной, не в силах отвести взгляда и задыхаясь от внезапно вспыхнувшей страсти, заставшей ее врасплох.
– Лия? Что с вами?
Она тряхнула головой, пытаясь отогнать наваждение, и наконец сумела выдавить:
– Какой же вы идиот!
– Прошу прощения?
– Эта картина. Это же…
Она умолкла, не в силах подобрать нужное слово. «Великолепная» – слишком слабо, даже «сногсшибательная» недостаточно.
– Просто хобби, – протяжно повторил он.
Лия пропустила его слова мимо ушей.
– Да от одного взгляда на эту картину хочется оказаться на месте той женщины. Услышать музыку, ощутить близость партнера, жар его тела. На какой-то миг забыть обо всем на свете, кроме того, кто тебя обнимает словно единственную женщину на земле. Закружиться в танце, как они.
Не дождавшись ответа, Лия обернулась к нему: он уставился на нее с каким-то странным выражением лица, стараясь поймать ее взгляд.
– А эта как называется? – замялась она.
Габриэль смущенно опустил голову.
– Как она называется? – не унималась Лия.
– «Après»[6].
– Кто эти люди? Пара на картине?
– Не знаю.
– Не знаете?
– У меня была командировка в Хихоне, – рассказал Габриэль. – Возвращаюсь как – то поздно вечером в гостиницу, все театры, бары и рестораны уже закрыты, а эти двое танцуют под фонарем на тротуаре у самого моря. Без музыки, без зрителей. Все уже давно разошлись, а они танцуют.
Он помолчал.
– Просто захотелось, и все тут. Вот мне и… запало в душу.
Лия сглотнула ком в горле от разыгравшихся чувств и вдруг выпалила:
– Куда вы деваете свои картины? Продаете?
– Нет. – Он сунул руки в карманы джинсов. – Когда здесь становится слишком тесно, я переправляю их в Милбрук. Все предки там развешивали свои работы, а мои чем хуже?
– И ни разу не устраивали выставку?
Он оглянулся на полотно.
– Была такая мысль. Дед с отцом уже все уши прожужжали.
– Так в чем же дело?
– А зачем? Только от работы отвлекаться. Ерундовая затея, да еще сколько времени и денег потратишь.
– Ерундовая? – Лия скрестила руки на груди. – Ну, тогда и мне, наверное, ни к чему картины из бабушкиной квартиры выставлять.
– Чую я, к чему вы клоните, только все зря. Моя мазня с картинами из той парижской квартиры даже рядом не стояла.
– А разве не в этом суть? Они и должны быть разными, и у каждого зрителя вызывать разные эмоции!
– Да вам лишь бы на своем настоять!
– Нет, просто откровенно выражаю свое мнение. Зачем так уничижать свои работы словом «хобби»?
– Как раз наоборот, трезвая оценка своих возможностей идет только на пользу. К сожалению, предки этим не отличались.
– О чем это вы?
– Мои прадед, дед и даже отец потратили уйму времени и денег, гоняясь за недосягаемой мечтой – прославиться и разбогатеть на своих картинах. И, несмотря на все труды, кроме разочарования ничего не добились. Не будь у нашей семьи фамильного особняка и обширных угодий, с которых можно иметь доход, да бережливых и умных женщин, управляющих делами и не дающих мужчинам в погоне за призрачными мечтами пустить семью по миру, все могло бы обернуться совсем по-другому.
– Подозреваю, у ваших предков не было такого таланта, – пробормотала Лия, размышляя о миниатюрном амбициозном пейзаже, из-за которого она в конце концов здесь и оказалась.
– Да вы меня не слушаете. Одним талантом успеха не добьешься, и вообще эта материя весьма тонкая и капризная, требует вдохновения и удачи, так что рассчитывать на нее не стоит. В общем, я при наследственной любви к искусству умудрился избежать ошибочного представления, что этого достаточно, и добавил толику здравого смысла и понимания того, что свой дар можно употребить с гораздо большей пользой.
– Надо же, как… прагматично.
И ни единого слова о чувствах и великолепии окружающих ее полотен.
– Пожалуй, приму за комплимент. У нас в семье мужчины издавна считаются неисправимыми романтиками, и вся родня им потакает. А я не желаю сидеть у семьи на шее.
– Значит, я, по-вашему, своим восхищением тоже потакаю?
– Знаете, ваше доверие мне очень льстит, но я уже нашел свое призвание в интересующей области и получаю от работы огромное удовлетворение и счастье.
Лия вернулась к полотну с танцорами и легонько погладила пальцем нижнюю планку мольберта.
– Продайте мне эту картину.
– Прошу прощения?
– Я хочу купить эту картину.
– Они не продаются.
– Ладно, тогда давайте меняться.
– Я… что?
– Выберите любой из тех пейзажей, что висели в гостиной парижской квартиры. Они наверняка принадлежали бабушке. Любой, какой приглянется.
– Да ну, что за чепуха, – усмехнулся Габриэль. – Те картины серьезных денег сто́ят.
– Только для меня они ничего не значат. Смотрю на них и ничего не чувствую.
– Я этого не допущу.
– Тогда продайте мне эту картину. – Она посмотрела ему в глаза. – Сами же только что напирали на прагматичность и здравомыслие. И не придется ее переправлять в Норфолк с глаз долой. Небось за три поколения там уже места свободного не осталось.
Габриэль совсем стушевался, переминаясь с ноги на ногу.
– Я…
