Наконец-то солнце больше не насмехалось надо мной. Оно не говорило мне, что моя жизнь пройдет без женщины моей мечты; теперь оно говорило мне оправляться на решающую охоту. Решающую битву, чтобы освободить ее.
Направляясь на пятках к двери вместе с Фредериком, я пробормотал:
— Тебе следует уехать, Ру. Тебе не нужно быть частью этого.
Я спланировал обагрить свои руки. Я буду гореть в аду, за то, что собирался сотворить с ублюдком Смитом.
Фредерик пробормотал:
— Я никуда не собираюсь уезжать. Я хочу посмотреть на то, как ты разорвешь этого ублюдка на части.
Моя душа неистово горела от желания убивать. Больше не осталось ни капли человечности — сегодняшняя ночь была посвящена убийству.
Я иду за тобой, мудак.
И я позабочусь, что ты, мать твою, будешь рыдать, прежде чем я закончу.
Глава 12
Два дня? Неделя? Месяц? Год?
Я потеряла счет времени, сколько уже существовала в этом аду.
Больше не имело никакого значения, так как мое тело было изувеченным, а разум не подлежал восстановлению.
Я существовала в хаосе и горе. Я потерла в весе, потому что больше не ела. Мои кости отчетливо выпирали из-под кожи, а во рту всегда было сухо. Наркотики никогда не предоставляли мне мгновений умиротворения — унося меня от ужасающей реальности в кошмары, наводнявшие разум. Туман, дымка удерживали меня от понимания, насколько близка я была к своему концу.
Кожаный Жилет продолжал насмехаться надо мной, заставляя причинить боль двум блондинкам, пока я беспрекословно не повиновалась его приказам. Если бы я не стала избивать их, это бы сделал он.
Если бы я не избивала их бейсбольной битой, то тогда это сделал бы он.
Если бы я сломалась и заплакала, тогда он начал бы избивать их сильнее, ломая кости или заставляя истекать кровью.
Я пребывала в наркотической дымке и извинялась, и рыдала. Он же смеялся, заставлял и угрожал причинить боль.
Он заставил меня презирать себя за то, что я была жива. Он заставил меня сомневаться во всем том, кем я была, и во всех своих хороших чертах. Больше ничего не осталось.
Кто мог полюбить меня, если я была приспешницей дьявола?
Мой разум истязал меня образами более счастливых мест: кровать Кью, смех Сюзетт и тепло.
Я отчаянно хотела оказаться дома. Желала спать в месте, залитом солнечным светом, и никогда больше не испытывать холода. Мне никогда еще не было так холодно.
Воробьи часто посещали меня в моих снах. В самом начале они помогали мне упорхнуть отсюда, поднимали меня вверх, и позволяли мне быть вне досягаемости от Кожаного Жилета, но чем больше меня пытали, а я, в свою очередь, остальных, тем сильнее на смену сочувствию в их черных глазах приходила ненависть. Теперь их крылья больше не были моим спасением. Они клевали мою плоть своими острыми крошечными клювиками, кружа вокруг меня, как крошечные стервятники.
Каждый раз, когда мои мысли устремлялись к Кью, я закрывалась. Боль была невыносимой, и я просто не могла совладать с презрительной ненавистью, которая сверкала в его взгляде.
Эти слова помогли мне отыскать выход в остатках моего растерзанного разума. Я больше не принадлежала Кью. Я вновь не принадлежала никому, и вместо того, чтобы пробудить во мне былую боль, все, что я почувствовала, было облегчение. Облегчение, потому что скоро меня больше не будет в живых. Скоро я умру, и затем мне больше не придется истязать невыносимой болью других.
Что-то резко вернуло меня в настоящее. Я опустила взгляд на свои переступающие ноги, моя рука была заключена в неистовой хватке Райана.
Еще один пласт времени канул в лету. Никогда ему не быть восстановленным в памяти или же запечатленным в воспоминании. Что я делала прежде, чем пошла?
Принуждая мой язык двинуться, я пробормотала:
— К-куда ты ведешь... — Затем мои силы покинули меня, и я больше не могла вспомнить, что же хотела узнать у него.
Внезапно передо мной возник образ моей матери, взирающей на меня со скрещенными на груди руками, в то время как я неуклюже переставляла ноги, приближаясь к ней.
