— Даже платье здесь оставила, — проговорила мадемуазель Стани, и Софи, преисполняясь волнением, в поисках поддержки посмотрела на Месье.
— Вы знаете, что произошло?
— Мне рассказали, — уклончиво ответил он, явно не желая продолжать этот разговор, однако не сделал ничего, чтобы остановить Софи или заставить ее замолчать.
— Я видела, как с ней обращаются. Это мерзко! Эти люди убивают ее! Разве есть на свете что-то ужаснее?
— Я пережил две империи, две монархии и живу при второй республике на моей памяти*****, — ответил Месье почти кротко, удаляясь вместе с ней прочь от гримерной. — Как ты думаешь, каким будет ответ?
Несколько уязвленная, Софи гневно шмыгнула носом, и Месье, посмотрев на ее нахмуренное лицо, заговорил, чуть смягчаясь:
— Я верю, что зрелище было неприятное. Первое столкновение с подобными вещами может оказаться болезненным. Но время снимает с нас излишнюю чувствительность, как скарпель Буонаротти отсекал все лишнее с куска мрамора******.
— Дело не в моей чувствительности, — горячо возразила ему Софи, — дело в том, что происходят ужасные вещи. Здесь. Рядом с нами!
— К сожалению, — ответил Месье, пожимая плечами, — некоторое количество неизбежного зла в мире будет присутствовать, сколь бы мы ни желали обратного. Все, что мы можем сделать — смириться.
— Смириться?
Софи замерла на месте, точно слова ее спутника набросили на нее лассо и резко потянули назад. Остановился и Месье, глядя на нее без всякого неудовольствия, с одним только пониманием — и сожалением.
— Я думаю, вы не правы, — произнесла Софи вздрагивающим голосом и отступила. — Зло в мире происходит, потому что мы позволяем ему происходить.
И метнулась в сторону, обратную той, куда они направлялись — только застучали ее каблуки по давно не смазанному дощатому полу и шелестнул подол платья, исчезая за извилистым поворотом коридора. Месье не успел или не пожелал удержать ее, и никто не мешал ей обойти все закулисье в поисках Лили — никто не видел ее, никто не знал, куда она могла пойти, но Софи, даже выбиваясь из сил, не утрачивала и десятой доли своего упорства. Наконец, ее усилия оказались вознаграждены: она обнаружила Лили в самом дальнем углу под сценой, так и не снявшую своего сценического костюма, безвольно скорчившуюся у пыльной, щербатой стены и в порыве беззвучных рыданий уткнувшуюся в собственные колени. Софи опустилась на одно колено рядом с ней, протянула руку, чтобы коснуться ее плеча — Лили не возражала, но и не отозвалась, точно чужое присутствие для нее ничего не значило.
— Ты Лили, да? Меня зовут Софи.
— Я знаю, — сорванным голосом пробормотала Лили в ответ. Радуясь тому, что ее не встретили стеной молчания, Софи заговорила торопливо, но твердо, стараясь не показать, что у нее самой от страха заполошно колотится сердце:
— Эти люди… почему ты остаешься с ними? Почему не уйдешь?
— Не могу, — отозвалась Лили после недолгой тишины, и повела плечом, сбрасывая ладонь Софи, пытаясь вновь укрыться за своей невидимой броней из последних оставшихся у нее сил. Софи смотрела на нее растерянно, не веря в то, что слышит.
— Ты можешь! Можешь просто уйти! Пойдем со мной…
Лили, опустив голову, не отвечала больше, но Софи не так просто было заставить отступиться:
— Я отведу тебя к Месье. У нас ты будешь в безопасности, он тебя защитит…
— Нет, — произнесла Лили, и от голоса ее веяло стужей, что царит на последнем кругу Дантова ада, — никто меня не защитит.
Софи застыла, и пробравший ее холод в один момент стал еще сильнее, ибо сверху до них донеслись приближающиеся голоса Мадам и Даниэля:
— Лили!
— Лили, ты здесь?
— Нет, — горестно простонала Софи, хватая Лили за руку и тщетно силясь поднять ее. — Пойдем, пожалуйста! Сейчас!
Лили осталась неподвижна, но если бы она решила поступить по-другому — в этом не было бы уже никакого толку. От лестницы, ведущей сверху, со сцены, их было видно тут же, и поэтому Мадам с Даниэлем, едва сойдя с последней ступени, сразу направились к ним.
— Ты заставила нас волноваться, — начал Даниэль с укоризной, обращаясь к Лили, а Софи будто не замечая. — Идем, нам пора воз…
— Не подходите!
Зазвенела сталь — это Софи, распрямившись, как пружина, вытащила из ножен шпагу. Мадам остановилась, как вкопанная; Даниэль сделал попытку шагнуть вперед, но отшатнулся, поняв, что остро наточенное острие готово в любую секунду проколоть ему горло.
— Какого черта… — начала Мадам, а Софи, не отрывая пылающего взгляда от ее лица, выкрикнула звонко и диковато:
— Не подходите к ней! Только попробуйте!
— Только этого мне не хватало, — шумно вздохнула Мадам, отстраняя как громом пораженного Даниэля в сторону. — Лили, иди сюда. Давай поскорее закончим этот фарс. У меня от всего этого кошмарно болит голова.
Ее голос был подобен пению дудочки гамельнского крысолова; как сомнамбула, Лили поднялась, лихорадочно хватаясь за стену, и пошла на зов, так ее пугающий и манящий. Софи посмотрела на нее с мольбой, но взгляд ее ударился, как мотылек в стекло фонаря, в невидимую, но очень прочную преграду.
— Почему…
