На Даниэля косились, но без осуждения или удивления — здесь, под цветистой сенью витражей, помнивших еще Людовика Святого*, подобные сцены происходили уже не одну сотню лет. Никто не подходил к нему, понимая, что он ищет сейчас общества не человеческого, и он продолжал, с трудом удерживая себя даже в столь жалком согбенном положении:
— Боже, видишь ли ты, что у меня нет никого дороже нее? Тогда почему, почему все… так? Все это… я… прошу, дай ей сил. Помоги ей. Помоги мне.
Обессилевший, он надломился вовсе и почти упал, упершись ладонями в каменные плиты пола, и так простоял несколько минут, едва дыша, прежде чем осознать, что не чувствует никакого отклика на свой отчаянный зов. Все осталось немо и равнодушно к нему — и точеные, темные своды, и смотрящие в никуда святые с витражей, и безмолвная громада алтаря, увенчанного тяжелым крестом, и тот, к кому Даниэль призывал столь отчаянно, но не получил ответа.
Из груди Даниэля, с самого дна его изможденного существа вырвалось сдавленное рыдание. Он успел подумать, что сейчас испустит дух тут же, распластавшись на полу под чьим-то незримым, но суровым взором — однако вопреки всему у него нашлись силы встать, кое-как отряхнуть одежду и удалиться прочь, в сгущающуюся ночь, навстречу запорошившему снегу и раздирающему лицо ветру. Ему предстоял долгий, утомительный подъем от Сите к площади Пигаль и далее, к гостеприимно подсвеченным красным дверям заведения мадам Э.
***
— Ты вовремя, — сказала Мадам, увидев Даниэля на пороге большого зала. — Образумь свою музу, будь добр.
Выглянув из-за ее плеча, Даниэль увидел Лили — та сидела за столом, сжимая в руке стакан с водой, и пила из него мелкими глотками, устремив немигающий, полный глухого ожесточения взгляд в пространство прямо перед собой.
— Лили? — голос порывался изменить Даниэлю, и поэтому он говорил сипло, будто его душили. — Разве у тебя не репетиция?
Она не повернула головы в его сторону, но он заметил, как она криво, скептически дернула уголком рта.
— Она не пошла на репетицию, — провозгласила Мадам тоном обвинителя в судебном процессе, исход которого предрешен заранее. — У нее, видишь ли, нет настроения.
В мыслях Даниэля пронеслось короткое и обреченное «Опять». Осознавая всю безнадежность, всю несуразность ситуации, он чувствовал также и свое полное бессилие что-то изменить в ней — но от него ждали, что он что-то скажет, и поэтому он заговорил.
— Лили, что за глупости? Что это значит?
— Это значит, — заговорила она очень тихо и сбивчиво, с усилием выталкивая из себя каждое слово, — что я больше не хочу.
— Не хочешь? — тут Мадам, оценив, очевидно, что от Даниэля проку будет мало, решила вклиниться в разговор. — Какое это имеет значение? Контракт подписан. Ты обязана его отработать.
На Лили ее слова не произвели впечатление. Поставив стакан на стол перед собой, она сокрушенно покачала головой:
— Хватит. Я больше не могу.
— О, чертова сволочь, — Мадам закатила глаза и судорожно сцепила ладони; понимая, что в зале вот-вот разыграется буря, Даниэль счел за лучшее отступить. — Когда хоть кто-то из вас будет делать то, что требуется? Когда научится быть благодарной? Своими капризами ты подводишь под удар всех нас! И в первую очередь — меня. Тебе не стыдно? Если бы не я…
— А если бы не я?
Лили подскочила на ноги, едва не отшвыривая стул в сторону, и Даниэля точно громом ударило. В своем предчувствии он был прав — буря действительно приближалась, но источником ее, хоть это и противоречило всем законам здравого смысла, была вовсе не Мадам, а та, от кого меньше всего можно было этого ожидать.
— Где бы вы были, если бы не я? — почти вскричала Лили, едва не срывая голос. — Кто платит за ваши платья, за ваши выезды, прически, украшения, даже за ваш табак? Вас давно уничтожили бы, вздумай я уйти! Вы обращаетесь со мной так, будто я — ваша игрушка, просто инструмент для исполнения вашей воли, но на сцену выхожу я, а не вы! И все блага, которыми вы сейчас наслаждаетесь — моя заслуга!
Воцарилась тишина. Лили тяжело дышала, потрясенная своей вспышкой не меньше остальных присутствующих; Даниэлю показалось, что стены заведения давят на него всей своей тяжестью, грозя вот-вот обрушиться. Одна Мадам осталась непоколебима — о том, что она почувствовала, могли скупо рассказать лишь ее побледневшие скулы.
— Если бы ты с такой отдачей читала свои монологи, — заметила она, пристально глядя на Лили, дрожащую, но не желающую отступать, — тебя бы короновали вторично. Но ты предпочитаешь тратить свой пыл на другое. Жаль. Я думала, ты умнее.
На ее лице появилась улыбка — спокойная, в чем-то торжествующая. Она сделала несколько шагов к Лили, и Даниэль захотел было преградить ей путь, встать между ними, даже если это и стоило бы ему жизни, но Мадам хватило одного короткого жеста, чтобы он остался стоять, прикованный к полу крепчайшими из оков.
