— Нет! — возразила она так, будто он пытался опровергнуть очевидный факт. — Не все!
Даниэль не понял, какой смысл Лили вкладывает в свои слова, и это непонимание, должно быть, достаточно красноречиво отразилось на его лице. Лили отступила от него тоже, как от прокаженного, и из лица ее исчезла последняя кровинка.
— Вы на ее стороне, — проговорила она, не спрашивая, а делая утверждение. — С ней заодно.
— Мы все на одной стороне, — отрезал Даниэль, — и заботимся о нашем общем будущем.
— Нашем? — переспросила Лили, давясь внезапно напавшим на нее смехом. — Вас интересует только собственное будущее, месье! Чтобы его устроить, вы не погнушались бы даже… даже…
— Лили, — понимая, что она слабо осознает, что говорит, и чувствуя себя обязанным остановить этот поток обвинений, Даниэль снова сделал шаг к ней навстречу, но это было ей как будто полностью безразлично — ее слишком увлекли заполонившие ее разум догадки. — Лили, у нас не было выбора…
Она рывком вскинула голову, и он успел увидеть, как в глазах ее проносится доселе не виданное им бешенство; а затем все мысли вышибло из его головы, оставив вместо них лишь гулкое ничто, когда Лили, его милая маленькая Лили ударила его по лицу.
— У вас всегда был выбор! — закричала она так, как будто ее жгли заживо. — Выбор, которого лишили меня!
Ему показалось на секунду, что весь мир рушится на него; инстинктивно хватаясь за щеку, он отступил точно по инерции, хотя едва ли слабые руки Лили могли хоть сколько-то всерьез заставить его пошатнуться. Говорить он не мог — только смотреть, как она тяжелой, старческой походкой отходит к столику и слепо тянет руку, чтобы коснуться своего отражения.
— Вы любите не меня, — проговорила она, и с каждым словом ее будто по частям оставляла жизнь; ее дрожащие пальцы замерли на ничтожном расстоянии от зеркальной поверхности. — Вы любите девочку с ваших картин. Но это не я.
Несколько секунд они провели в безмолвном недвижении, точно обоих сковало льдом. Лили ожила первая — опустила руку и, тяжело оперевшись о столик, попросила безжизненно и тускло:
— Уходите. Оставьте меня одну.
И Даниэль ушел, спотыкаясь, все еще не в силах ни понять, ни принять случившееся. Он не заметил даже, что все это время возле апартаментов Лили стояла Мадам — просто прошел мимо нее и принялся спускаться, вцепляясь в перила, чтобы не загреметь вниз по ступенькам. Мадам зорко проследила, чтобы он добрался до первого этажа целый и невредимый, и лишь затем, когда заведение огласил звук захлопнувшейся входной двери, заглянула к Лили.
Та, вопреки тому, что можно было ожидать, не билась в рыданиях и никоим другим образом не выражала обуревавших ее чувств, а просто сидела на краю постели и, бездумно глядя на собственные колени, машинально разглаживала на них юбку. Ни на что большее ее не хватало — даже когда Мадам остановилась подле нее, Лили не шевельнулась, не подняла головы.
— Вы все слышали, — сказала она, вновь не спрашивая, а утверждая.
— Да, — просто ответила Мадам, складывая на груди руки. С губ Лили сорвался короткий смешок — истерический, полубезумный.
— И что вы теперь сделаете? Убьете меня?
Ответ на вопрос ее словно не интересовал: исполненная оглушающего безразличия к собственной судьбе, она даже не вздрогнула, только шумно вдохнула, когда Мадам оказалась рядом, присела рядом с ней — и, протянув к Лили обе руки, приняла ее в объятия, прижала к своей груди и ласково коснулась ее волос.
— Девочка моя, — вкрадчиво заговорила она, и от звука ее смягчившегося голоса из-под крепко зажмуренных век Лили вновь покатились слезы, — ты же не удивишься, если я скажу, что знала, что так будет, с самого первого дня, как этот проходимец явился сюда? Должно быть, это мое проклятие — видеть, как все будет, и не иметь ни малейшей возможности это предотвратить…
Если до этого момента Лили могла ожидать подвоха, суровой кары, скрывающейся под маской нежности, то любые сомнения оставили ее, когда губы Мадам коротко коснулись ее лба. Захлебнувшись рыданиями, она вцепилась в свою покровительницу, затряслась всем телом, почти закричала, точно все то, что теснилось в ее несчастном сердце, причиняло ей невыносимую боль — а Мадам ждала со стоическим спокойствием, пока приступ закончится, а плач немного утихнет, чтобы вновь продолжить говорить:
— Все мы рано или поздно выучиваем этот урок. Страсть кружит нам голову и приносит удовольствие, но сантименты… их мы, в нашем деле, в наше время, не можем себе позволить.
Непонятно было, согласна с ней Лили или нет, но Мадам, не услышав возражений, трактовала это в лучшую для себя сторону.
— Если хочешь, — произнесла она певуче, — его завтра же найдут в Сене с перерезанной глоткой…
— Нет, — ответила Лили сдавленно, но твердо, приподнимаясь и неловко вытирая лицо рукавом. — Не хочу.
Мадам не стала настаивать:
— Хорошо. Но одного ты хочешь точно, так?
Лили быстро взглянула на нее и тут же опустила взгляд.
— Ну что ты, — Мадам дружелюбно усмехнулась, коротко касаясь ее запястья, — отнекиваться поздно. Если ты хочешь уйти, я отпущу тебя.
