— Неужели, — Мадам говорила твердо, но из лица ее мгновенно убежала вся кровь, — неужели ты это сделаешь? После всего?
Даниэлю нечего было ответить. Пистолет в его руке заходил ходуном, но расстояние между ним и Мадам было слишком малым, чтобы промахнуться; лицо молодого человека страшно исказилось, как у одержимого, но выстрелить еще раз он так и не смог. Вместо этого он обратился к Лили, все еще сидящей на полу у недвижимого графа и, как можно было судить по ней, полностью отрешившейся от происходящего.
— Лили!
Она не откликнулась, точно имя, что выпалил Даниэль, принадлежало не ей.
— Уйдем отсюда, — произнес он, порывисто протягивая к ней не отягощенную револьвером руку. — Уйдем вместе, как ты хотела.
Она медленно подняла голову, явно не понимая услышанного — взгляд ее был пустым, а из тела, казалось, вот-вот утекут последние силы. Даниэль повысил голос, заставив Лили всем телом содрогнуться от его крика:
— Пойдем со мной! Я заберу тебя отсюда… мы сможем уехать туда, где никто не найдет нас!
— Сумасшедший! — рыкнула Мадам, бросаясь вперед и останавливаясь, когда Даниэль вновь обратил на нее исполненный ярости взгляд. — Себя ты уже погубил! Хочешь погубить и ее?
— Замолчите! — крикнул он, почти что срывая голос. — Лили, не слушай ее! Идем!
Лили все не отвечала. Безразличное оцепенение постепенно оставляло ее, но на смену ему пришел только страх: она посмотрела чуть более осмысленно на окровавленное тело Пассавана, затем на Даниэля, тоже перепачканного в крови и как будто только что вырвавшегося из самого ада, затем на револьвер, который он продолжал держать нацеленным на Мадам — и все это вызвало у нее один лишь неописуемый ужас.
— Лили, — понимая, что не может ее удержать, что она ускользает сквозь его пальцы, Даниэль заговорил тише, и в голосе его впервые зазвучали слезы, — Лили, я прошу тебя…
Отшатнувшись, она молча закрыла руками лицо.
Все было кончено, и Даниэль мог только смириться с этим — и, должно быть, именно поэтому рассудок изменил ему окончательно. Издав странный звук, похожий одновременно на всхлип и на придушенный вопль, он дернул рукой в порыве поднести револьвер к виску, но прежде, ведомый пожирающей его злостью и болью, направил дуло на Лили; неизвестно, выстрелил бы он или нет, потому что в этот миг весь мир перед его глазами превратился в ослепительную алую вспышку и померк, со звоном разбившись в тысячу мельчайших кусков.
Звон, к слову говоря, ему не почудился — это Сандрин, улучив момент, подкралась к молодому человеку со спины и что было сил ударила его по затылку бутылкой шампанского. Даниэль рухнул навзничь; револьвер, выпав из его пальцев, полетел по полу, чтобы тут же оказаться в уверенных руках Мадам. Ничуть не сомневаясь, она нацелила его Даниэлю в голову, но тут же отступила, поняв, что защищаться больше нет нужды — тот пребывал в бессознательном состоянии и едва ли мог представлять угрозу для кого-то из присутствующих.
— Скорее, свяжите ему руки, — приказала Мадам друзьям графа; сама же она, наклонившись над Пассаваном, прижалась ухом к его груди и убедилась, что слышит пусть слабое и прерывистое, но дыхание. — Аннет, за врачом! Затем — за жандармами. Скажи, что здесь убийство!
Аннет бросилась прочь; вслед за ней из заведения вылетели и спутники графа, полные решимости никогда больше не переступать его порог. Сандрин все еще смотрела на дело рук своих, не веря, что действительно сделала это, а Мадам, стремительно подойдя к Лили, схватила ее за плечи и усадила на ближайший стул.
— Что теперь с ним будет? — спросила несчастная, с трудом шевеля губами. — Что?
— Ничего хорошего, цветочек, — хмыкнула Мадам, наливая ей полный бокал вина и заставляя сделать несколько глотков. — Меньшее, что ему грозит — тюрьма.
Лили была в шаге от того, чтобы лишиться чувств; нечто сверхчеловеческое было в том, что она продолжала сидеть прямо и даже более или менее связно говорить.
— Он пытался меня защитить.
— Он чуть не убил человека, — обрубила Мадам, отступая от нее. — И тебя бы убил, если бы не прекрасный удар Сандрин.
— Вот-вот, — подтвердила Сандрин, несколько приходя в себя. — Не слышу благодарности за спасенную жизнь! Этот безумный нашпиговал бы тебя пулями, как курицу на Рождество!
Лили только схватила ртом воздух, но не смогла вымолвить ни слова. Тем временем ожила Алиетт, про которую все успели забыть: внимательно изучив разлетевшиеся по полу осколки бутылки, она кончиком пальца собрала с остатка донышка то, что еще оставалось там, и, попробовав его на язык, заявила многозначительно:
— Отличное. Стоит, пожалуй, большего, чем голова этого болвана.
— Вот видишь, — произнесла Мадам, проходя к дверям зала мимо Даниэля, но больше не удостаивая его взглядом, — здесь его всегда были готовы оценить лучше, чем он заслуживал.
***
