И все-таки пела она лучше всех на свете, в этом Эжени была уверена так же, как в том, что за каждой темной и студеной ночью обязательно наступит рассвет. Ни у кого больше не было такого голоса, от одного звука которого хотелось заплакать или, наоборот, подпрыгнуть и лететь куда-то высоко; Жюли как будто знала заклинание, которое могло добраться до сердца самого черствого, все повидавшего человека, и Эжени часто чувствовала, как к груди ее подкатывает обида за то, что никто, кроме нее и Мадам, не хочет этого оценить.
Все трое подскочили единомоментно, когда с улицы донесся шум: топот нескольких пар ног, веселые голоса, порывающиеся сорваться на нестройное пение, а затем — не может быть, — требовательный стук в дверь тяжелого кулака.
— Эй, есть тут кто? Открывайте!
Мадам и Жюли переглянулись. На лицах их было написано одно и то же неверящее, почти испуганное выражение, но Мадам первая взяла себя в руки.
— Приведи себя в порядок, быстро, — приказала она Жюли одними губами, поднимаясь со своего места, и крикнула громче, обращаясь к тем, кто был за дверью. — Уже иду, господа!
Не задавая больше вопросов, Жюли метнулась к лестнице, ведущей к ее комнате; Эжени бросилась было за ней, но Мадам успела перехватить ее, оттолкнуть в коридор, ведущий к кладовой.
— Она сама справится. Жди здесь.
Эжени не стала, да и не хотела спорить. Затаив дыхание, она наблюдала, как Мадам степенно и даже торжественно открывает дверь, и навстречу ей ползут тени нескольких столпившихся на пороге фигур — никак не меньше четырех, а то и пяти.
— Добро пожаловать, господа.
Поклонившись, она уступила им дорогу, и они вошли внутрь, шумно фыркая и отряхиваясь, распространяя вокруг себя холод и крепкий запах табака. Кто-то из них, оглядевшись, присвистнул.
— Да уж.
— Пойдем в другое место, — предложил кто-то, и у Эжени (она была уверена, и у Мадам тоже) упало сердце. Но тут один из гостей, по-видимому главный, заговорил уверенным и грозным басом, разом пресекая любые попытки к сопротивлению:
— Нет уж, к черту! Я устал, как тягловая лошадь. Хочу передохнуть. Эй, — обратился он к Мадам, принимавшей в этот момент пальто у одного из его спутников, — хоть выпить тут есть?
— Конечно, располагайтесь, — Мадам ни на секунду не переставала непринужденно улыбаться, что было для нее весьма затруднительно, ведь в руки ей навалили целый ворох одежды. — Я принесу вам вина.
— Отлично, — ответил все тот же бас, и до Эжени донесся грохот отодвигаемых стульев, шипение спичек, зажигаемых свеч и папирос. Решившись выглянуть в зал одним глазом, она с любопытством рассмотрела гостей: их было пятеро, и все они были, как братья, похожи один на другого — высокие, массивные, в кавалерийских мундирах, с громогласными голосами и размашистыми движениями рук. Только один из них был не похож на остальных, и он, судя по тому, с какой готовностью ему уступили лучшее место за столом, был в компании главным. Нельзя сказать, чтобы он вел себя сдержаннее прочих, но Эжени не могла не заметить, что он явно нарочно сел в тени, чтобы на него не падал ни огонь свечей, ни свет из камина; приглядевшись, она поняла, что лицо этого гостя скрыто блестящей белой полумаской, и любопытство ее разгорелось до такой степени, что она едва не сделала шаг из своего укрытия.
— С ума сошла? — шикнула на нее оказавшаяся рядом Мадам. — Хочешь, чтобы они тебя увидели?
— Простите, — пробормотала Эжени, склоняя голову, но Мадам уже не слушала ее.
— Беги в лавку на углу. Стучи, делай что хочешь, хоть выломай им дверь, но раздобудь шампанского и закусок. Скажи, что мы заплатим завтра, сколько захотят. Быстрее, не стой. Нельзя их упустить.
Она скрылась в зале, а Эжени, которой не надо было повторять дважды, побежала по коридору в обратную сторону, к черному выходу. Тяжелой дверью в последнее время редко пользовались, и она подалась с трудом, только когда Эжени, запахиваясь на ходу в плащ, навалилась на нее плечом. Разбитые ботинки почти не спасали от холода, но Эжени не обращала на него внимания; утопая в снегу почти по колено, она выбежала со двора и направилась в ту сторону, где брезжил, с трудом пробиваясь сквозь снежную пелену, слабый свет фонарей. Настроена она была столь решительно, что готова была, наверное, и горы свернуть; наверное, это было достаточно красноречиво написано на ее лице, ибо при других обстоятельствах хозяин лавки, поднятый Эжени из постели и сонно протирающий глаза, ни за что не поверил бы ей. Но сегодня, в эту странную ночь, все было не так, как всегда.
— Ты хоть утащишь все одна? — осведомился он, наблюдая, как Эжени подхватывает сразу четыре бутылки и наполненную разной снедью котомку.
— Я крепкая, месье! — заверила его она. — Спасибо вам!
У «спасибо» была, конечно, своя цена — бакалейщик запросил чуть ли не вдвое больше обычного, и Эжени предчувствовала, что Мадам будет недовольна этим, но ей было лучше возмущаться и торговаться — сама Эжени этого делать не умела, да и времени у нее совсем не было.
