— Ничего, это ничего, — пролепетала Эжени с усилием, заставляя себя вернуться к столу, слепо схватилась за первый попавшийся пустой бокал и вцепилась в него мертвой хваткой, только чтобы не выронить, не выдать ничем, что внутри у нее все переворачивается, как песочные часы. — Я сейчас закончу, мадам.
Она всегда была никудышной притворщицей, и Мадам раскрыла бы ее тут же, если бы захотела, но мысли ее в тот момент были заняты чем-то иным, и она прошла мимо, скрылась на лестнице, а Эжени наконец смогла перевести дух. Что произошло с ней, она по-прежнему не представляла, но ощущала инстинктивно и верно, что пережитое чувство останется с нею надолго.
***
Утром Жюли и Мадам не на шутку повздорили. Эжени поднялась по лестнице, чтобы отнести Жюли утреннюю чашку кофе, и растерянно остановилась у двери ее комнаты, услышав донесшиеся изнутри восклицания:
— Хватит с вас и денег, что вы получили!
— Не будь эгоистичной! — с осуждением ответила Мадам, возмущенная ничуть не меньше. — Все, что мы зарабатываем — собственность заведения, и ты знаешь об этом!
— Ваша собственность, вы хотели сказать! Я не заработала ее, это подарок!
— Жюли!
— Не смейте!
Крики прекратились, сменившись звуком борьбы; Эжени, сама не своя от ужаса, готова была поставить поднос на пол и броситься на помощь, хотя не представляла, кому именно, но судьба в этот раз избавила ее от необходимости принимать решение. Что-то зазвенело, коротко прокатившись по полу, и в комнате все стихло. Эжени готова была поклясться, что слышит, как Мадам и Жюли тяжело дышат, растрепанные, разгоряченные ссорой, но ни одна из них не осмеливается сделать шаг по направлению к предмету их раздора.
— Забирайте, — вдруг выплюнула Жюли. — Забирайте, подавитесь.
— Ты не права, — возразила ей Мадам очень спокойно, точно и не повышала голос только что. — И когда-нибудь ты это поймешь.
Послышались шаги, и Эжени еле успела отступить от двери, которая, распахиваясь, только чудом не прилетела ей по носу. Мадам вышла из комнаты, не оборачиваясь и, кажется, не увидев даже, что за порогом кто-то стоял. Эжени проводила ее взглядом, прежде чем осторожно заглянуть за дверь и увидеть Жюли — та сидела на краю постели, крепко обхватив себя за локти, и держала голову гордо поднятой, но видно было, что плечи ее дрожат.
— Ваш кофе, — тихо сказала Эжени, просачиваясь в комнату и ставя поднос на прикроватную тумбочку. Жюли безразлично махнула рукой:
— Да, спасибо, оставь меня.
Рискованно было ослушаться ее, но любопытство Эжени было подчас сильнее всего, даже всегдашнего страха перед старшей. Она оступила на всякий случай почти к самому порогу, чтобы ее было не достать с постели, и спросила смиренно и тихо:
— Скажите только, он снял маску?
— Нет, — глухо ответила Жюли, не оборачиваясь. — Он ничего не снимал. Мы просто разговаривали. У него тоже собачья работа.
Эжени не двинулась с места. Впору было радоваться, что все сложилось именно так, но в душе ее, вопреки всему, распухала и ширилась, затмевая собою все прочие чувства, странная в нынешних обстоятельствах жалость. Ей захотелось подойти к Жюли, обнять ее, прижать ее голову к своей груди и услышать, должно быть, что-то, чего никто еще и никогда от нее не слышал, но ее порывистое движение вперед было встречено рубленым и непреклонным:
— Уйди. Иди к ней. Убирайся.
И Эжени не стала спорить, метнулась прочь, сбежала по лестнице, едва не споткнувшись и не полетев с нее кубарем, чтобы в зале наткнуться на Мадам — та сидела в одиночестве за столом, размышляя о чем-то, а диадема лежала перед ней; при свете дня в ней почему-то не осталось и следа вчерашнего неземного очарования, она выглядела обычной безделушкой из тех, что выставлены в витринах мелких ювелирных лавок, и Эжени, не понимая и не принимая этой метаморфозы, остановилась, точно получив удар в грудь.
— Она выглядит дороже, чем стоит на самом деле, — усмехнулась Мадам, сталкиваясь с ее растерянным взглядом. — Конечно, чего-то она стоит, и мы пустим ее в дело. Но это не самая высокая проба. С другой стороны, мы не можем получить все и сразу, верно?
— Сразу? — переспросила Эжени ошеломленно, пытаясь понять, что стоит за этими словами — и, конечно, будучи не в силах даже отдаленно предположить. Мадам улыбнулась ей, и в улыбке этой было нечто хищное и вместе с тем многообещающее, отчего в животе у Эжени прохладно защекотало какое-то неясное предвкушение.
— Конечно, дорогая. Это лишь начало.
---
* "Le spectre de la rose", написанная Г. Берлиозом. Точную дату создания найти в гугле, к сожалению, не удалось.
** "Les rubans d'une Alsacienne", песня авторства мадам Этьен, повествующая о тяжелой судьбе эльзасской вдовы, потерявшей родных на войне с Пруссией 1870 г. Была очень популярна в период подъема реваншистских настроений во Франции.
*** Если бы Эжени была чуть более осведомлена о политических реалиях, то узнала бы в госте Патриса де Мак-Магона, маршала и политического деятеля, занимавшего пост президента Республики в 1873-1879 годах.
<i>два года спустя</i>
