Возможно, дело было в вине, которое Даниэль допил в несколько глотком, или в том, что он понемногу свыкся с шумной компанией графа, но с каждой минутой он ощущал себя все более расслабленно и даже приподнято; в собравшемся обществе, насколько он мог судить по донесшимся до него обрывкам разговоров, он мог отыскать единомышленников и даже друзей — тех самых людей богемы, о принадлежности к которым сам он долгое время мог лишь мечтать. Пассаван, кажется, заметил его заинтересованность:
— Вы, я понимаю, в Париже недавно?
— Я прибыл сюда весной, — проговорил Даниэль, внезапно удивляясь собственным словам, и добавил несколько озадаченно, — но мне кажется, что с тех пор прошла целая жизнь.
— Так всегда бывает, — сказал ему Пассаван, беря у проходящего мимо официанта еще один бокал. — Париж — это совсем не то, что весь остальной мир. В этом городе все по-своему. Сам иногда удивляюсь — и как я мог когда-то жить где-то в другом месте? Нет, если весь мир представить как некий единый организм, то этот город, несомненно, будет его сердцем — сюда стекается вся кровь и отсюда же разбегается, очищенная, обновленная, чтобы напитать собой даже самые отдаленные части тела… мы с вами — эта кровь. Кровь мира, если будет угодно.
Даниэлю такое сравнение пришлось по душе, и он не скрыл этого; заметив понимание в глазах собеседника, Пассаван продолжил развивать свою мысль:
— Мы стоим на пороге революции, друг мой. Революции более разрушительной, чем все, что происходили до этого, ведь произойдет она в первую очередь в умах и сердцах. Я вижу, как дрожит мироздание, готовясь сбросить с себя оковы отживших свое условностей и предрассудков. И мы можем быть теми, кто поможет ему! А? Как вам?
— Я тоже думал об этом последнее время, — признался Даниэль, хватаясь за возможность излить душу кому-то, близкому ему по взглядам и воззрениям, — когда столкнулся с непониманием господ из Академии.
— Академия! — презрительно хмыкнул Пассаван. — Убежище никчемных бездарей, трясущих вековыми регалиями! Была бы моя воля, я бы давно сравнял ее с землей.
— Это правильно, — подтвердил Даниэль, отхлебывая еще вина и ощущая, как в мыслях его, да и во всем теле, поселяется томительная, чудодейственная легкость. — Все, что они могут — паразитировать на славных именах прошлого…
— Да и сколько стоят те славные имена? — вопросил граф, все больше распаляясь. — То, что было великим когда-то, не обязательно является таковым сейчас. Миру нужны новые имена, новые творцы, новое искусство! А не унылое копирование того, что мертво уже не одно десятилетие.
Даниэль открыл было рот, чтобы выразить словам Пассавана всю возможную поддержку, но в этот момент граф едва не подпрыгнул на месте и, предупредительно вскрикнув, бросился за кем-то из гостей. Им оказался молодой мужчина, по виду чуть старше Даниэля; фрак на нем тоже был не из лучших, но смотрелся при этом как влитой, даже несмотря на пару винных пятен, расцветших на жилете и галстуке. На груди у него алел бутон розы — примятый, истрепавшийся, державшийся разве что на честном слове.
— Это Роз, — представил его Пассаван, возвращаясь к Даниэлю; своего знакомца он вел под руку, ибо шаг того был уже несколько нетверд. — То есть, у него есть и обычное имя, но все зовут его Роз. Вы наверняка читали его «Поэму о Галахаде». Она разошлась немаленьким тиражом.
— А я слышал о ваших картинах, — проговорил Роз, обмениваясь с Даниэлем рукопожатием; вопреки своему странноватому виду, он вызывал симпатию с первой же секунды знакомства, и Даниэль охотно разделил с ним предложение за это знакомство выпить. — Не видел воочию, но я думаю, это временно.
— Конечно, временно, — успокоил его Пассаван. — Мы, люди нового времени, должны держаться вместе. Как вы считаете, друг мой, — добавил он, обращаясь уже к Даниэлю, — найдется у вас свободный вечерок для наших сборищ? Мы собираемся в ресторане «Прокоп»* каждый четверг — я и мои единомышленники. Компания преинтереснейшая. Попадаются и те, кто весьма известен в определенных кругах!
Даниэль не сразу поверил в услышанное. От восторга у него перехватило дыхание, и он чуть не выпалил что-то ребяческое, что наверняка показалось бы Пассавану неимоверно смешным, но вовремя взял себя в руки, напустил на себя вид задумчивый и значительный, как полагалось человеку, не тратящему свое время по мелочам:
— Ваше приглашение очень лестно. Думаю, что смогу его принять.
— Ну и чудно! — взревел Пассаван и жестом подозвал официанта. — Эй, там! Шампанского мне и моим друзьям!
