— Неужели? — выплюнула Катрин, разворачиваясь и вновь отступая к столу, теперь уже спиной вперед. Не для того, чтобы что-то прочесть, а чтобы выиграть для себя хотя бы несколько дюймов воздуха и пустоты. Безопасности.
— Да, — по-прежнему невозмутимо повторил Джеймс, закрывая дверь в каюту. — Ты сошла на берег с английского военного корабля, и твой… друг наверняка об этом знал. И я вдруг подумал… Если мысль порыться в наших бумагах до сих пор не пришла в голову тебе, то она вполне могла прийти ему. Полагаю, я не ошибся.
Катрин пожалела, что дальше стола отступать было некуда. Не потому, что было что-то страшное в этом голосе или глазах, а потому… что и взгляд, и голос теперь казались искусной актерской игрой. Это отразилось у нее на лице — не могло не отразиться, потому что она вдруг утратила всякую способность владеть собой, — и в спокойном, почти равнодушном голосе неожиданно прозвучали удивленные и даже растерянные нотки.
— Ты боишься меня?
Катрин не смогла ответить. Горло сдавило, словно в чужих пальцах, и проклятая тошнота, мучившая ее в доме месье де Вильре, вернулась с новой силой, не позволяя вымолвить ни слова. Видит Небо, милосерднее — и малодушнее — всего сейчас было бы потерять сознание.
— Катрин.
Она успела закрыть лицо руками — боясь по меньшей мере пощечины — и оказалась не готова к обыкновенным, почти ласковым объятиям. Настолько не готова, что из глаз вдруг потекли слезы. Хлынули едва ли не ручьем, стоило ему заговорить вновь.
— Прости.
Прости? Он извиняется, хотя это она должна упасть на колени и умолять о прощении? Умолять о возможности хотя бы изредка говорить с ним. Хотя бы… смотреть на него.
— Ты сыграла на том, что я мужчина, не отрицай. Но я… хочу тебе доверять. Или хотя бы понять, что тобой движет.
— Это нужно не мне, — выдавила Катрин, размазывая слезы по щекам и не решаясь поднять головы. Волосы на затылке взъерошило ласковое прикосновение теплой руки.
— Тогда зачем?
— А зачем тебе военная присяга? — голос дрожал и срывался, но она упрямо пыталась продолжать. Выговориться. — Я знаю, в чем моя вина, но выбирая между сотней голландцев, что могут пострадать от моего вмешательства, и сотней французов, что пострадают, если я не вмешаюсь, я встану на сторону французов. Даже если… — Катрин подняла голову и с трудом сглотнула, — в следующий раз мне придется стрелять не в голландцев.
— И ты сможешь? — спросил Джеймс со все тем же спокойствием в голосе. Словно не верил ни единому слову.
Нет. Не смогу.
— Что ты хочешь от меня услышать? — глухо спросила Катрин, не видя смысла отрицать, что проиграла этот бой еще в Порт-Ройале. — Что я совершила худшую ошибку из возможных? Что я не представляю, что мне теперь с этим делать? Что я… я… Я влюбилась в тебя, хотя не имела никакого права на это! Это попросту подло, но я…!
Она осеклась, не найдя слов. И попыталась отстраниться от руки, стеревшей слезы с ее щеки.
— Не надо. Мы оба знаем, что у тебя нет причин…
— А тебе так нужны причины? — спросил Джеймс, стирая слезы и со второй щеки. — У меня нет причин тебе доверять, это так. Но искать причины для того, чтобы любить женщину… — по губам у него скользнула улыбка, и Катрин захотелось поцеловать его, чтобы почувствовать эту улыбку и на своих губах. — Это какое-то нездоровое стремление — искать причины там, где их нет.
— Это разумно, — не согласилась Катрин.
— Неужели? — его улыбка стала явственнее, а одолевавший ее соблазн — сильнее. — И когда же любовь успела стать разумной? Да она самое большое безумство на свете, и что еще хуже, от нее нет никакого лекарства.
— Ты всегда так открыто говоришь о любви с чужой женой?
— Я говорю о любви с женщиной, которой это нужно.
— Вот как? — спросила Катрин, не отрицая. — А что нужно тебе? Женщина, которую любишь ты, или женщина, которая будет любить тебя? И зачем тебе чужая жена, когда ты можешь сделать своей любую незамужнюю? Что тебе нужно, Джеймс? — повторила она вкрадчивым шепотом, подаваясь вперед и почти касаясь губами его рта. — Почему ты не желаешь довольствоваться надежным тылом и исправно вышивающей женой? Ты ведь быстро заскучаешь от такой жизни, не так ли? Жизни, в которой нет азарта и погони за негодяями, в которой всё так спокойно и правильно. Так, как подобает. Будешь сходить на берег раз в год, чтобы наградить жену очередным ребенком, и уходить вновь. Ведь ты же моряк. А моряки хвастаются не штилем в тихой гавани, а покоренными штормами в открытом море. Поэтому тебя так тянет к тому, что не может быть твоим?
На несколько мгновений в каюте повисла тишина, нарушаемая лишь шумным прерывистым дыханием. Глаза в глаза, так близко, словно они оба стремились слиться в одно. И ощущение рождающегося под ногами, утаскивающего на дно водоворота становилось всё сильнее.
