Ответа не было. Лан-Ар так и не понял, почему он, отданный отцом в послушники Пресветлого, не отшвырнул от себя с омерзением темную жрицу. Воля увязла в черных глазах ийлуры, словно комар в меду. И Лан-Ар, проклиная самого себя, принял из ее губ отраву, которая оказалась слишком сладкой, и словно муха забился в липкой паутине безумной ночи. Их ночи.
«Впору броситься на меч», – мрачно подумал он, переводя взгляд с потолка на Нитар-Лисс.
Которая тихо спала рядом, на циновке, укрывшись шерстяным одеялом.
Ее лицо было спокойным и невинным; Лан-Ар вдруг вспомнил, как кто-то (уже и не помнил, кто) сказал – «дети во сне похожи на взрослых, а взрослые на детей». А потом ийлур представил, как с таким же выражением спокойствия на лице Нитар-Лисс приносит в жертву Шез-Нолда… Хотя, нет. Она все же слегка морщилась, как помнилось виденное приношение Темной матери под Альдохьеном.
Нитар-Лисс спала, тихонько посапывая, и даже один раз улыбнулась. От нее пахло золотыми розами – аромат тяжелый, сладкий. Слишком сладкий – как фальшивая улыбка.
«Что же я наделал?» – ийлур осторожно отодвинулся на край циновки.
Одна его часть – вскормленная благочестивыми рассуждениями посвященного Ин-Шатура и Настоятеля – вопила, корчилась в ужасе и умоляла: бежать, бежать отсюда, пока этот подобный нектару яд не пожрал весь рассудок. Другая – та, которая не принадлежала никому, кроме самого Лан-Ара, зло нашептывала о том, что эта дочь тьмы отнеслась к Лан-Ару так, как никто до этого, что ее глаза слишком глубоки, а кожа чересчур нежна, чтобы повернуться и уйти. Эта же, вторая половина, была твердо уверена в том, что покинув Нитар-Лисс он не проживет и дня. Да и к тому же, сокровища…
«Да, сокровища!» – Лан-Ар ухватился за эту мысль так, словно именно она и оправдывала то, что он до сих пор лежит рядом с темной ийлурой, а не бежит от нее, как от больной костяной лихорадкой. – «Она идет за сокровищами, которые спрятаны в Лабиринте Сумерек. И пусть меня пожрут твари Шейниры, если я не вернусь оттуда свободным и богатым!»
Тут ему стало противно. Уж себе-то можно было признаться? Или нет?
Лан-Ар снова уставился на паука, безмятежно застывшего в центре ловчей сети. Пятно света дрогнуло, качнулась и черная паучья тень.
Все-таки «признаваться» можно было в чем-то. А Лан-Ар – он по-прежнему не знал, как назвать происходящее с ним. Душа рвалась на части, остаться было противно и больно, а уйти – невозможно.
…Внезапно его прошиб холодный пот. Лан-Ар откинул одеяло и сел. Пальцы шарили рядом с циновкой, нащупывали рукоять меча.
Ийлура приоткрыла глаза, смерила его мутным взглядом.
– Что случилось?
– Шез-Нолд! Он…
– Ну да. Он уже гостит у Матери синхов.
Шепот ее был мягким, как тонкая алхаимская шерсть.
– Нет, я просто… забыл. Шез-Нолд, он приехал сюда не один.
– А-а, – протянула ийлура, поворачиваясь набок, – ты о тех двоих? Спи, предоставь их здешним почитателям Шейниры.
– Но если Шез-Нолд прибыл по приказу Элхаджа…
– По секретному приказу. Никто не знал, что охотник – это Шез-Нолд. Ну, а что такое жизнь трех ийлуров для здешнего жреца? Это прекрасный подарок для Темной Матери, если ты, конечно понимаешь.
Лан-Ар замолчал. Потом долго сидел, думая о том, что этой ночью три воина отправились прочь из Эртинойса. Паук все также раскачивался на паутине, и на потолке меняла очертания его тень. Когда за окном ночь налилась молоком, проснулась и Нитар-Лисс, окинула Лан-Ара долгим изучающим взглядом.
– Я почти подумала, что ты решил меня убить.
«А ведь и правда», – ийлур почувствовал, как стремительно краснеет, – «она была совсем беззащитной, когда спала, и мы были с ней одни!»
– Ложись, – она пожала плечами, – утро еще далеко. Синхи спят долго.
Видя, что Лан-Ар не торопится подчиниться, она поднялась и, мягко обняв его за плечи, потянула на циновку. Прошептала:
– Знаешь, когда я увидела тебя первый раз, на рынке, то подумала – какой странный, не похожий на прочих ийлур!
– И чем это я непохожий?
– У тебя это внутри, – Нитар-Лисс улыбнулась, – если ты не хочешь спать, мы можем продолжить то, на чем остановились ночью.
Жрец пришел, когда солнце бодро катилось к зениту.
Высокий, почти на голову выше Лан-Ара, и тощий, как жердь, синх казался самим воплощением воли Шейниры в Эртинойсе. Темно-коричневая альсунея мерцала богатым шитьем – и блеску золотых нитей вторил блеск глаз в тени клобука.
Это был старый синх. Коричневая кожа шелушилась на подбородке, и тонкие полоски, начинающиеся в уголках безгубого рта, изрядно вытерлись. Словно кто-то взял тряпку – и промакнул только что нарисованный чернилами узор. Руки синха тоже выдавали его возраст: загнутые ногти (которые куда больше походили на ястребиные когти) пожелтели и потрескались, суставы распухли, и потому пальцы походили на стручки фасоли.
Жрец застал Нитар-Лисс за умыванием: накинув длинный халат, ийлура плескала в лицо холодной водой (тоже пропахшей розами), которую из кувшина лил Лан-Ар.
