В зал вошла полная немолодая женщина, чья крупная грудь еле-еле помещалась в вырезе зеленого платья с лифом и кружевами, на бедрах у нее была лоскутная цветастая юбка, на голове потертый красный платок, а в ушах золотые сережки.
Она забрала опустевшую бутылку и перед тем как унести с размаху съездила ей по голове старого пирата.
— Долбоеб! — Сказала она, улыбнувшись золотыми зубами, — Если бы не странствия ты бы меня не встретил!
— И об этом я жалею больше всего на свете! — Взревел Готард, хлопнул женщину по заду и опрокинул себе в горло содержимое своего кубка.
Так они беседовали, о пиратах, сокровищах, кладах, крови и риске. Незаметно спустился вечер, окрасив закатными цветами слюду на окнах, потом пришла ночь, душная и дождливая. Был конец ихтиониса — зимнего месяца. А на утро Реймунд проснулся с больной головой и дивным послевкусьем медвежьей жопы во рту. Старый пират весело сообщил, что Стурга сморило, но он здорово держался. «Давно», — говорил ван Док, «У меня не было такого достойного соперника».
Опохмелившись пивом раздосадованный агент Альянса удалился, еле волоча ноги. «Заговоренные они все что ли?!».
— Готард ван Док — мужик суровый, но справедливый. Он служил квартирмейстером на судне Хармуса «Белого Ветра» еще когда я только попал туда. И честно говоря, привязался я к нему много больше, чем к самому старине Хармусу. Хотя может это от того что он умудрился так рано не сдохнуть.
Прекрасно помню, как он разруливал любую проблему на корабле в мгновение ока. Двое поссорились из-за чарки — неделю пьют напополам, а если поссорятся еще раз — отправлял их вместе на какое-нибудь задание, где надо были прикрывать друг друга. Если возникала драка на корабле, он быстренько разнимал дерущихся и предлагал решать проблемы с ним. Поначалу находились такие, что пытались, но Готард владел, и смею предположить владеет кортиком как сам дьявол. Главная обязанность квартирмейстера — делить добычу, и он это делал с большой сноровкой. Ни разу за то время, пока я служу, обиженных не оставалось. А вот если какая-то мразь пыталась присвоить лишнего… таких ван Док не щадил — скрысить от товарищей золотишко — последнее дело. Припасы у нас всегда были свежие, вода чистая, даже крысы его боялись, а корабельный кот уважал. Все потому что дядька с детства в море — и моряцкую долю знал крепко. А к людям, хотя это были сволочи и подонки, — пираты редко бывает другими, относился бережно. Принимая на корабль матросов, абордажников, канониров, он зорко следил, чтоб не попадалось всякой беззаконной гниды, стремящейся мутить воду и обижать тех, с кем еще предстояло драться бок о бок и идти по волнам на утлом челне, откуда деться было некуда. Он предпочитал взять на борт зеленого юнца и обучить его премудростям корабельной службы, чем тащить умелых негодяев, которые будут ждать момента всадить нож в спину. Люди сами шли к нему с проблемами, и Готард всегда выслушивал, помогал делом и советом. Если кто-то начинал страдать херней, он быстро находил управу — заставлял работать или тренироваться, как две смены по вантам посигаешь — вся дурь из мозгов выветривалась.
Помню, был случай — уже на «Воре Удачи», когда ван Док перешел ко мне квартирмейстером, Хармус его сам отправил — волновался за меня, сопляка. Попал к нам парнишка аристократ — страдал, значит, от неразделенной любви. Все маялся, в бою смерти искал. Так Готард, когда выдались несколько дней поспокойнее с ровным курсом, позвал сначала «Сегуна», а потом «Беглого», чтобы первый парня ратному делу обучил, а второй тяжести для крепости тела заставил поднимать до изнеможения. Через месяц такой жизни этот аристократик ту шлюху благородную, что его отшила, и помнить забыл. А в первом же абордаже так рубился, что я ему премию дал из своей доли. Потом нашел себе деваху из наших абордажниц. Женились даже. А дальше как часто бывает — грустно, повесили их как пиратов, когда в шваркарасском порту осесть решили.
Был еще случай — взяли мы пленного, монаха-норманита. Такой может ночью весь корабль в кладбище превратить, если хотя бы до вилки доберется. Поначалу он раненный лежал, а затем начал о побеге думать, оправился. Готард это смекнул, взял бутылку и пошел к монаху беседовать о пиратстве и богословии. Каждый вечер выходил от него, еле на ногах держась, когда монах уже мертвым сном спал пьяный. И так две недели. В общем, сдюжил норманита — победил, парень даже с нами некоторое время проплавал, в абордаже его даже Киншумицу боялся. А потом на берег сошел — долг перед Господом позвал, но на нас зла уже не держал. Убедил его ван Док, что все в жизни не просто так происходит.
