— Вот, — указала она на стол. — Это все что удалось. У нее не было при себе никаких документов. Из ценного только это. — Почти оправдывающимся тоном произнесла воровка.
— Ха. Если ли бы то, что у нее есть действительно ценного, выглядело бы таковым… А впрочем, ты меня расстроила. Ладно, глянем. — Реймунд взял мешочек и, увидев сургучовую печать, посмотрел на Хитрюгу.
— Ой. Прости. — Девушка быстро взяла из рук Стурга мешок, — Сургуч — это колдовская защита, от кражи, и вообще — если чужой попытается его сломать, то содержимое уничтожится. — Девушка надломила печать и вернула мешочек, — теперь все в порядке.
— Интересная предосторожность, — Реймунд вывернул мешок и захотел протереть глаза: на руку его выпал амулет из тонкой серебряной проволоки, с заключенными в ней восемью небольшими бриллиантовыми сердечками.
— Ну, может, это можно продать, вроде дорого стоит, — оживилась воровка, увидев удивление собеседника.
Реймунд остановил ее взмахом руки. Потом быстро убрал амулет в карман. Бумаги со стола стряхнул в небольшую заплечную сумку, очень похожу на уменьшенную версию «телескопной» сумки Батилеззо.
Ему захотелось обнять ее, захотелось вопить от радости, захотелось потискать эту милую маленькую девушку, как плюшевую игрушку, и только неприродная, взращенная Альянсом ненависть к эмоциям удержали Реймунда от чрезмерного проявления симпатии.
Он подошел к Энкелане и быстро чмокнул ее в щеку. Девушка так удивилась, что аж зарделась. Хотя ей приходилось целоваться и с более привлекательными мужчинами, чем Стург, и не такими колючими.
Меж тем Реймунд протянул воровке небольшую латунную табличку с вытравленными инициалами РС(RS).
— А это что? — полюбопытствовала Хитрюга. Она внезапно почувствовала себя очень защищенной, будто неумолимый палач ее вдруг оборотился непобедимым стражником.
— А это, милая моя девочка, твоя амнистия. Благодаря этому куску латуни никто из Альянса, вплоть до моей окончательной смерти не имеет права убить тебя. Даже если очень захочет. — Безразлично сообщил Реймунд, нарочито не глядя на собеседницу. Энкелана была единственной в городе из «лишних», кто доподлинно знал о профессиональной принадлежности Реймунда. Она удивила его, а ее талант, можно сказать, растрогал. Убийце нужна была помощь против другого убийцы. И воровка идеально подошла. Хотя, может, были и иные причины.
— Спасибо огромное, — несколько заторможено произнесла девушка, рассматривая табличку, — Я этого не забуду! — голос прозвучал уже бодрее, на лице появилась улыбка. Ей стало легко и приятно, Реймунд все больше в ее глазах походил на человека. На обычное существо из плоти и крови. Чей образ медленно, но верно затмевал в голове воровки тот взведенный, готовый уничтожать все на своем пути безликий механизм смерти, каким убийца предстал при их первой встрече.
— Не забудешь. Это право отныне имею только я. В смысле убить тебя. — Дополнил он мрачно. Долгим взглядом он посмотрел на девушку. «Нет, не могу, не стану, идите к черту. У каждого должно быть что-то дорогое. Хоть иногда».
С этими словами Реймунд вышел из кабинета. Оставив Энкелану думать над своей судьбой, а заодно и оплачивать счет за обед.
Морской бульвар. Одно из живописнейших мест Ахайоса. С располагающегося на высоте более чем сотни метров над уровнем моря огромного плоского участка скалы, тянущегося от шестой цитадели на Севере до самого порта на Юге, открывается поистине величественный вид на море. Вернее, на океан, грациозно катящий валы теплой живой воды по известным одному ему законам, в неизвестность вечно лежащего перед ним грядущего.
Вечер был наполнен теплом и жужжанием насекомых. Свежий бриз нес прохладу в душный Ахайос и раздувал полы плаща Реймунда, молчаливо и неспешно маршировавшего по массивным плитам настила Морского бульвара. Вокруг спешили по своим делам торговцы, степенно, как и Реймунд сейчас, прогуливались парочки, среди которых не без труда можно было определить пиратов, гуляющих перед основным действом портовых шлюх в надежде получить скидочку, и аристократов, приведших свою вторую половину взглянуть на красоты пейзажа. Океан умиротворял людей, разглаживал морщины, убирал сосредоточенность и суровость с лица, его дыхание приносило жизнь даже в самые выжженные души, а сумрак вечера скрадывал детали — дороговизну одежды, белизну кожи. Даже немногочисленные нищие Ахайоса, казалось, на бульваре становились не столь заметно неприятны, не столь крикливы, и, возможно, не столь несчастны.
