— У нас того не спрашивают, уж то ты знать должон, дядя, — Окрысился подросток, утирая кровь с разбитой губы грязным рукавом.
— Имя… — Звучало недобро, злобно, по чести, так звучало.
— Рен «Кот», — ответил «Кот» дрожащим голосом.
— Допустим. — На стол легли шесть монет, вдобавок к двум прошлым. — Это за терпение и губу, забирай и смотри, чтоб тебя не похоронили по выходу отсюда…
— Это мы завсегда, — Ухмыльнулся Рен.
— Очень хорошо. Запоминай. Ты должен узнать за две недели все, что сумеешь об Алане де Мелонье, благородном, что живет на холме, коим заканчивается Сен-клерская дорога. Как живет, с кем общается, когда спит, что ест, сколько у него прислуги, когда и куда ходит, что за слухи о нем люди городят. Запомнил?
— Ага — Кивнул «Кот» и очень честно улыбнулся.
— Зови в дело кого хочешь, за тщание приплачу. Пока кладу в венце дела пятьдесят оров, может, дам больше, если узнаешь что-то особенное. Дело верное, ну а попадешься, сам дурень, а меня не знаешь. Теперь иди, встретимся тут через три дня, еще поболтаем.
Рен дневал в пастушьем шалаше, на дороге на юг в Люзон, собираясь начать все сначала, на те деньжищи которые у него были это было несложно, ночью он собирался двинуться дальше.
Во сне ему виделся черный человек в широкополой шляпе. От человека веяло жутью. И выходило, будто это был не богатый простофиля, и даже не лиходей тертый. Выходило, это нелюдь был, тварь бездушная, бессердечная. И горели из-под шляпы алые глаза. И проступали кривые когти через свиные перчатки. Муторный был сон, тяжелый, терзал злодей мальца, не отпускал, ловил когтями и хрипел «Делай!» а из пасти валил густой черный дым, пахло серой и почему-то сухим сеном. Было страшно.
Сон его нарушил запах гари — шалаш горел, быстро. Сбивая огонь с волос и одежды «Кот» выскочил из шалаша и с разбегу налетел на что-то очень твердое. Над ним возвышалась могучая фигура в темных одеждах, голос с чудным акцентом, голос из харчевни, произнес:
— Не пытайся меня обманывать Рен, лучше принимайся за работу…
Цепкие руки схватили ладонь парнишки, блеснула сталь, потом последовала нарастающая боль. Ночной кошмар обернулся еще более страшной явью.
— Перевяжи и отправляйся выполнять мое поручение. А твой мизинец я оставлю на память. — На колени «Кота» упал батистовый белый платок. Пацан машинально приложил его к обрубку на месте правого мизинца.
Позже Рен «Девятипалый» станет одним из лучших шпионов на службе короны Шваркараса, его первый урок ремесла был очень болезненным, и оттого на протяжении всей последующей жизни он будет ненавидеть алмарцев. И бояться людей в черных одеждах.
Графство Никкори-Сато невелико. Пол дня требуется пешему, чтобы пересечь его из конца в конец, а конный управится за час-полтора по хорошей дороге галопом. Прислугу из «Головы великана» несколько удивило, что ночью из комнаты драгунского офицера не доносилось храпа, которым столь славились кавалеристы, а утром, когда он смурной спустился к завтраку, не понадобилось выносить ночной горшок, ибо он был пуст.
Минуло три дня, копыта худой лошадки вновь лупили в старые камни дороги, человек в черном спешил в «Крысиный хвост» ночною порою. До харчевни оставалось минут десять езды неспешной рысью, когда в свете малой, злой луны Хас, узрел он на опушке леса, вплотную подходившей к дороге, зрелище столь странное, что вызвало даже его интерес.
По лесной тропинке, под аккомпанемент треска и грая разбуженных птиц к дороге почти бок о бок выскочили два всадника. Вернее, как пригляделся и понял наблюдатель, две всадницы. Чуть позади женщина в красном плаще и мужской одежде. Впереди, на хилой крестьянской лошадке, барышня средних лет, в рваном черном платье с развевающимися от скачки черными, как смоль, волосами.
Не доскакав до дороги метров двадцати та всадница, что была позади, резко вынула из стремян ноги и совершив головокружительный прыжок вцепилась в волосы и левую руку той что была впереди, стягивая ее на землю. Очень быстро оба седла опустели, послышался глухой удар об землю, два тела откатились друг от друга из клуба пыли и земли, поднятой копытами коней.
Жесткая рука в свиной перчатке схватила поводья распаренного вороного жеребца с высоким кавалерийским седлом, того на котором скакала женщина в плаще.
Меж тем всадница вороного с трудом поднималась. Ей несказанно повезло — при падении она лишь вывернуло ногу, и сейчас на ее прекрасном лице запечатлелась гримаса боли и злости. Вторая женщина, судя по всему, пострадала много больше, она лежала среди трав без движенья, высвеченная рубиновым светом Хаса. Со зловещим скрипом сабля девы в плаще покинула ножны, она, с трудом опираясь на подвернутую ногу, двинулась к распростертой на земле брюнетке. В лунном свете лезвие казалось пылающим, текст чеканной молитвы, нанесенной на клинок, неярко сиял, становясь все сильнее при приближении к телу женщины в черном.
