Нет, лицо мое как раз из таких. Лишенное явных недостатков, оно в той же степени лишено какой бы то ни было уникальности, чего-нибудь, за что, как за соскользнувшую со строчки букву, может зацепиться взгляд. Округлое, с бледным кожным покровом, так мне всегда говорила Элис. Когда речь шла обо мне, она часто употребляла слова, которым самое место в отчете криминалиста. Глазные впадины – глубокие, конечности – длинные и форма черепа – шар. Как будто я была для нее предметом исследования, и она не просто делала замечания, а делилась со мной результатами научных трудов. В то время как мой взгляд был искажен мистической пеленой тумана, пропущен через призму фэнтезийных историй и обмазан толстым слоем романтичных грез. Это лишь подчеркивало разницу, что всегда была между нами.
- Вероятно, в прошлой жизни? - слова не так далеки от истины. Не в плане кармической связи всех душ, а во вполне реальной связи, но существовавшей в тот период прошлого, что превратился для меня в другую жизнь.
Эдвард принимает мои слова в буквальном их значении, не видя или не желая видеть подтекста и двойного дна, под которым прячется истина. Он едва заметно и смущенно улыбается. Словно мы говорили о религии, и он не хочет задевать моих чувств. Видимо, в его глазах я теперь последовательница буддизма. На самом деле о буддизме я знаю не так много и никогда не задумывались даже над посещением ашрама1.
- Значит, ты веришь в прошлые жизни?
- Тогда придется сказать, что я верю в судьбу и признать неслучайность нашей встречи. В ней есть смысл, причем гораздо более великий, чем мы себе можем представить.
- Вполне может быть. Я не очень люблю случайности, они привносят хаос.
- Но если все предопределено и в нашей встрече есть смысл, то не так много вариантов дальнейшего развития событий. Мы должны будем пару месяцев или лет встречаться, при определенном везении заключим брак и воспитаем как минимум троих детей.
Эдвард едва сдерживает рвущийся наружу смех. Его красивые губы дрожат.
- Почему так много?
- Разве станут высшие силы растрачивать энергию по пустякам? Если уж смысл есть, то он должен быть значимым. Согласись, свести двух человек для того, чтобы они выпили по чашечке кофе и разбежались, это же безумие.
- Тем более что кофе в столовой отвратительный.
- Зато бриоши вкусные. То есть мне нравятся. Но мужчины ведь не питают таких сильных чувств к сладостям.
- Увы, я прискорбное исключение.
- Прискорбно, что к этому времени у них не осталось бриошей.
- Думаю, я смогу выпросить несколько. В этом преимущество лицемерного подонка.
- А я не заметила, что говорю с подонком. Теперь я хотя бы поняла, почему ты столь восторженно отозвался о моей внешности. Стоило отнести это насчет лицемерия.
Его лицо внезапно утрачивает всякую несерьезность, и говорит он уже не как хороший славный парень, а как проповедник со своей кафедры.
- В этом я только и был честен. Не обижайся, но я считаю, что девушка либо красивая, либо запоминающаяся.
- Значит ли, что красивая девушка всегда будет предана забвенью?
- Ну представь себе цветочную поляну. Каждый цветок на ней идеален и, несомненно, красив, но как отличить один от другого? Только тот бутон, что имеет изъян, выделяется из всего разнотравья.
- Но будет ли он красив, обретя уникальность? Или станет всего лишь изгоем, досадной помаркой природы, оскорблением для взыскательного эстетичного взгляда?
Моим идеалом, моим стремлением всегда была и остается красота цельная. Не имеющая дефектов и даже не подозревающая о несовершенстве. Самая мысль о чем-то подобном ей оскорбительна. Поэтому на стенах моей спальни висели плакаты с идеально прекрасными телами кумиров. Поэтому я служила Элис. Поэтому в меру своих сил врала, создавая изо лжи и долларов красивые рекламные баннеры, ролики и картинки. Красота, которой я поклоняюсь, не может иметь пятен и трещин.
Я точно не забуду той красоты. Или я уже забыла?
Я осознаю, что не помню лиц, окружавших меня столько лет и смотревших со стен на течение моей жизни. Они превратились в размытый отпечаток, в мысль о прекрасном, в чувство. Элис уже не такая. Она превратилась в пораженную болезнью самозванку, в тень подруги, укравшую вместе с телом воспоминания. А мои проспекты и баннеры, давно ставшие мусором, слились в яркое пятно, засевшее где-то глубоко в мозгу. Неужели, если красота идеальна, то она не оставляет отпечатков своего существования? Как будто лишить ее изъяна – все равно, что лишить человека рук и ног.
Я бросаю «на стол» последний аргумент. Помимо всего прочего, это неплохой шанс намекнуть на мои чувства.
- Ты же сам красив как бог, без единого изъяна.
- У меня есть изъяны, - он, словно разочаровавшийся в жизни глубокий старик, печально качает головой. - Помимо всего прочего, именно поэтому я такой подлец. Нужно ведь выделяться.
- Надо признать, подлецы притягивают женское внимание.
