Время как поток. Время словно ручей, и я позволяю дням утекать куда-то вперед. Бездумно впитываться в иссохшую почву рутины. Я не делаю ничего. Не пытаюсь улучшить свою жизнь. Или хотя бы что-нибудь изменить. В замке много часов, но ни одни не показывают время. Заряд в телефоне нужно беречь. Может быть, в этих стенах живут призраки, но розеток точно нет. Ближайшая находится в городе. Туда я выбираюсь раз в две недели. Сажусь на украденный велосипед и несколько часов в сосредоточенном молчании налегаю на педали. В такие моменты я чувствую себя еще одним чудовищем, обитающим в замке. В отличие от остальных, способным покидать место заточения, но таким же брошенным и забытым.
Тело действует без подсказок и усилий, мне не нужно включать голову для того, чтобы не врезаться в дерево или потеряться. Дорога одна, она прямая и безлюдная. Такая же, как я ее запомнила. Обрывок черной ленты, брошенный между старых деревьев, покрытых мхом, и коричневых полей.
Прожив месяц в замке, я забываю, что в мире существуют другие цвета. Что-то, кроме темных приглушенных тонов. Самый яркий – это цвет моей старой майки. Бордовый. Такой же, как цвет последних виноградных листьев, которые я изредка нахожу по углам. Они добивают треснувшие стены и гнилую мебель.
Когда холода усиливаются, я приступаю к растопке камина. Не того, что открыл гигантскую пасть в центральном зале, я начинаю с камина в одной из спален. Он не такой устрашающий, и я уверена, что справлюсь. Если какое-нибудь животное не нашло последний приют в дымоходе.
В ответ на мое страстное желание серые щупальца дыма послушно исчезают в покрытой копотью трубе. Однако проходит почти целый день, прежде чем воздух прогревается, и холод медленно перетекает за порог, прячясь в непроглядном мраке пустых комнат.
Глядя на рыжие и золотые всполохи, смакуя ощущение тепла на коже, пытаюсь почувствовать себя счастливой. Но, кроме отупляющей слабости в покрасневших ногах, ничего нет. Тело, как комок разбухшей бумаги, идет на дно и от неосторожного прикосновения может расползтись. Сжав пальцами плечи, снова думаю о днях до тюрьмы. Джейк.
***
Красивый подонок, как назвала его Элис. Он появился в ее больничной палате, и даже мне было очевидно, насколько он вызывающе здоров и силен для пропитанного немощью воздуха. Мне было стыдно за Джейка. Я уже не хотела знакомить его с Элис. Я мечтала схватить огромную руку, обвить, стиснуть похолодевшими пальцами и позорно сбежать. Но Элис подняла набухшие веки, улыбнулась, села на кровати – и пути к отступлению были отрезаны.
В тот день я ее не узнавала. Она говорила о прогнозах. О хороших результатах, новых методиках и о том, что верит в свое выздоровление. Но даже на то, чтобы сказать слово, ей приходилось, как рыбе, оказавшейся на берегу, хватать ртом воздух и копить силы. Было очевидно, что никто: ни врачи, ни Элис в это не верит. Тем не менее она не сказала, что умрет и не говорила, какое платье мне надеть, когда гроб с ее телом будут опускать в землю. Не говорила про Египет. Про камеры пирамид и культ солнца. Про вечную жизнь фараонов. А ведь это был стержень любого нашего разговора. Джейкоб своим присутствием надломил его, уничтожил привычный уклад. Я не понимала Элис, а еще не сознавала, что Джейкобу нравится разрушать.
Странно, что я не знала о нем таких вещей. Я познакомилась с его отцом. Была на могиле матери. Видела грузовик, который Джейкоб гонял от штата к штату. С вытертыми чехлами на сиденьях, бутылкой воды и старыми открытками, пришпиленными к крыше. Красный, словно залитый кровью, Гранд-Каньон, побережье Калифорнии, Голден Гейт3 в полосах белого тумана. Он казался милым. Джейк казался милым. Мощным, но безвредным и хорошо управляемым.
Элис сказала: «Хищника нельзя приручить, а если он тебя не кусает, то всего лишь выжидает. Пока он присматривается, у тебя есть время сбежать». Я не поняла, к чему она клонит. Мне показалось это бредом, побочным действием какого-нибудь лекарства. Я запомнила ее высказывание только потому, что больше Элис ничего не успела мне сказать. Через сутки она умерла. Мне хотелось бы думать, что, как и рассчитывала, она теперь катается на золотой колеснице вместе с фараонами. Но в тот осенний день я ни о чем думать не могла, в моей голове не было успокоительных мыслей.
Похороны прошли тихо. Они стали трагедией, до которой никому не было дела. И лишь я по-настоящему плакала. Мать Элис стояла с суровым спокойным лицом. Ее темно-синее платье было в пятнах от соуса и пахло сигаретами. К тому времени она уже сошла с ума и не понимала, что происходит. Отец, притиснутый к стене грузом проблем – больная дочь, слетевшая с катушек жена – нашел выход попроще. Собрал вещи в два чемодана и ушел. Он понимал, что ничем не сможет помочь и не хотел мешать. А еще меньше хотел, чтобы мешали ему. Судя по всему, его новая двадцатилетняя жена и двое их детей его не обременяли.
