Лаборатория бога полностью

Где же они?

Ноги слушались плохо. Часть мыслей я проговаривал вслух.

Я сбросил флакончики с туалетного столика, сорвал покрывало с кровати. Не было бус – значит не было Риты.

Мою агонию прервал звонок в дверь.

***

Кто-то постучал в дверь. Отец нехотя пошел открывать. С порога послышались напряженные голоса, и я на цыпочках подлез к отделенному тонкой перегородкой холлу.

– Я решила отдать вам это. Подарок на ее день рождения… Не успела…

– Мне не нужны ваши вещи.

– Считайте, они принадлежат ей.

– А мне то что?

– Э-э, я думала…

– Ну так идите и думайте дальше.

Дверь захлопнулась. Медовый, переливчатый голосок выдавал подругу жены, Йову. Сейчас она уйдет. Я подбежал к окну гостиной и выглянул по двор. Рыжая копна волос и до безобразия худые руки – так и есть, это она. Я посмотрел в сторону холла и быстро распахнул окно. Пусть отколошматит меня, как выбивают ковер от пыли, сейчас я поступлю по-своему. Я залез на подоконник и спрыгнул на мягкий газон. Йову я догнал, как только она свернула с нашей небольшой подъездной улочки, аллеи с десятком «вафельных» домов.

– Простите. Вы хотели отдать что-то моему отцу. Он не в себе. Могу я взять эту вещь?

Йова была доброй и пугливой. Она неуверенно кивнула, сунула мне в руки небольшой бумажный сверток и была такова. Даже грустная она летела по улице, словно семечко одуванчика.

С этой вещью в руках, единственной вещью, которую не уничтожил отец, я и сам почувствовал себя легче. Я смял бумажный пакет и поспешно засунул его в карман. Ладонь холодили фиолетовые бусины.

***

Шатаясь, я прошел через поле брани к двери. Повернул ручку и дернул дверь на себя. Слишком сильно. Еле устоял на ногах. В комнату полилась вечерняя прохлада, которой нам с Ритой так не хватало в последние дни. Два темно-карих глаза, осаждающих острым, самоуверенным блеском словно зафиксировали меня, не дав нелепо схватиться за дверной косяк.

– В хлам? Ну ладно… Можем поговорить?

Я хотел было отступить, чтобы пропустить Изабеллу в дом, но сознание зажгло аварийную лампочку. Там она увидит еще больше хлама.

Дверь захлопнулась за мной.

– Может быть, – взгляд беспорядочно выхватывал из темноты разные объекты: то куст розы, то забытый на газоне секатор, – леди хочет присесть?

– Я махнул рукой в сторону плетеного стула в глубине небольшой террасы. Белла хмыкнула и направилась к нему. Зафиксировав взгляд у нее на затылке, я пошел следом. Облокотился о перила и застыл в ожидании. Белла что-то достала из отражающей чахлый вечерний свет кожаной сумки. Череда лоснящихся бусин завлекающе блеснули.

Это были они.

С безжалостным жидким блеском на меня нахлынуло все: сцена нелепой смерти, последние чувства Риты, бессилие, охватившие ее близких. До этого несчастный случай больше напоминал вбитый в душу гвоздь. Боль слепила, но не затапливала обилием образов.

Рука потянулась к аметисту, но Изабелла подалась назад.

И без того расшатанное внимание затягивало в адскую круговерть. Образы утекали тонкой струйкой из головы, теряя внятность и обжигая.

Только не сейчас…

Я попытался взять себя в руки.

– Я пришла не ругаться, – тон Беллы говорил об обратном, – но будет хорошо, если ты попридержишь руки наберешься терпения. Я хочу донести до тебя… чтобы ты понял, что потерял.

От последних слов повеяло пафосом, но раздражаться не стоило. Когда ты заранее уверен, что человек выпотрошит твое терпение, как какой-то мешок с удобрением, спокойствие часто приходит само собой. Белла бесила меня до колик. А когда люди бесят тебя шибко сильно, ты понимаешь, что это не страшно. Хуже двойственность. Когда человек в целом понятен и близок, но несколько толстых ниток на вышивке его личности слишком явно выбивается из общей картины. Такие моменты я не переваривал.