В самом деле, Прыжков давно уже потерял охоту драться с Владимиром. Во время нахождения его около двух месяцев под арестом жар в нем совсем простыл, и потому когда после ареста он приехал в Петербург, то не только не старался отыскать Блистовского, но боялся с ним встретиться, хотя в душе его все еще таились злоба и мщение. Спустя несколько времени бабушка его скончалась, вероятно, от последствий сыгранной над нею шутки; а как она не успела перед смертию переменить завещания своего, то он наследовал ее имение, вышел в отставку и поселился в Малороссии, в соседстве Дюндиковых. Поспешность, с которою он выехал из Петербурга, происходила частию от желания его удалиться от местопребывания Блистовского, и даже, когда он жил в своей деревне, его иногда подирал по коже мороз при мысли, что он может как-нибудь с ним встретиться. Получив письмо от Веры, которым извещали его о приезде Владимира, он случай этот почел самым благоприятным для примирения и вот почему поспешил в дом своей тетки, вместо того чтоб, по желанию ее, остаться на хуторе. Дюндик между тем привел Блистовского в комнату, назначенную для выслушания его предложения, запер за собою дверь и, посадив его подле себя на кресла, ожидал, потирая руки, что он ему скажет.
– Клим Сидорович, – начал Владимир, – в прошлом году, когда имел я честь познакомиться с вами в Ромнах, я никак не предвидел, что от вас зависеть будет решение моей участи…
– Да, да, – отвечал с довольным видом Дюндик, – этого предвидеть никогда не можно!
– Позвольте мне надеяться, Клим Сидорович, что неудовольствия, которые поневоле я нанес семейству вашему, не оставили никакого невыгодного на мой счет мнения!
– Помилуйте, Владимир Александрович! Божусь вам истинным богом, что я, с своей стороны, рад сделать все, что вам угодно, но, между нами будь сказано, моя Марфа Петровна…
– Да мое дело до Марфы Петровны вовсе не касается…
– Ну, этого не говорите! Конечно, я всегда главное лицо, но ведь и она имеет право сказать словечко! Впрочем, – продолжал он, нашептывая ему на ухо, – скажу вам откровенно, только, чур, меня не выдавайте! И Марфа Петровна внутренно согласна!
– Согласна! – вскричал Владимир с удивлением. – Да почему вы знаете, зачем я приехал?
– Ха-ха-ха! Почему я знаю! Ведь мы люди не совсем простые, ха-ха-ха! Даром, что мы не бывали в Петербурге, Владимир Александрович!
– Если так, то позвольте принесть вам чувствительнейшую мою благодарность! Я и сам полагал, что вы не можете иметь никаких причин отказать мне в руке Анны…
– Анны, – прервал его торопливо Клим Сидорович, – вы хотите сказать – Веры?
– Нет, я говорю об Анне Трофимовне…
– Об какой Анне Трофимовне? – вскричал Дюндик, вскочив с кресел.
– Об Анне Трофимовне Орленковой.
– Позвольте… – сказал Клим Сидорович в крайнем замешательстве. – Да как же это… Где вы ее видели, где с нею познакомились?
– У тетки ее, Анны Андреевны Лосенковой. Вот от нее письмо к вам.
– Анна Трофимовна Орленкова! Да она разве не в Петербурге?
– Уж несколько месяцев живет она у тетки своей, где и познакомился я с нею.
– О, так позвольте, это дело другое! Я ее опекун, покойный Трофим Алексеевич вверил мне ее на смертном одре. Я должен отвечать за нее Богу…
– Как же вы несколько минут назад сами сказали, что согласны?
– Я это сказал? Так у меня совсем другое было на уме! Нет, позвольте мне подумать… Я… Я теперь никак согласиться не могу!
– Клим Сидорович! – вскричал Блистовский, начиная терять терпение. – Мне кажется, что шутки тут не у места…
– Какие шутки! – отвечал Дюндик, подвигаясь к дверям в явном смущении. – Дело это нешуточное! Мне непременно надобно посоветоваться, подумать…
Выговорив слова сии, он поспешно отворил дверь и с размаху ударил в лоб Марфу Петровну, подслушивавшую их разговор.
– Ах ты проклятый! – закричала Марфа Петровна, отлетев на несколько шагов назад и весьма небрежно упав на пол. Она так сильно ушиблась, что в первые минуты сама не могла подняться на ноги. Дюндик и Блистовский бросились к ней на помощь, но она, в бешенстве от стыда и боли, не хотела их допустить к себе и, толкаясь руками и ногами, продолжала кричать во все горло. Нарядный чепец ее спал у нее с головы. Длинные черные волосы развевались около нее, как змеи около фурии, и большой красный волдырь на открытом лбу свидетельствовал, что толчок, ею полученный, был не из числа легких.
На крик ее сбежались барышни, Прыжков и слуги, с трудом они ее подняли. Но лишь только почувствовала она, что стоит на ногах, как опять принялась бранить бедного мужа, который с поникшею головою, бледный и остолбенелый, не смел даже ничего сказать в свое извинение.
– Ах ты негодный! – кричала она, всхлипывая и задыхаясь. – Ах ты неуч! Уж говорю я, что придется мне умереть от твоих рук. Эдакой медведь!
– Матушка, – отвечал Клим Сидорович с покорностию, – ведь я не виноват…
– А кто же виноват? Я, что ли? Разве ты не мог отворить двери тихонько? Разве не мог наперед покашлять?
– Я бы охотно покашлял, матушка, да как мне знать, что ты за дверьми? Зачем ты не сказала мне прежде?..
