— Ты со мной? — Я в упор посмотрел на него. — Мы должны вызволить Ноэра и сделать так, чтобы он застрелил зверюгу. Тогда мы сможем сбросить эти треклятые шкуры и все, что с ними связано, в том числе безумную любовь к медведям.
— Ну, не знаю… — Филип поглядел на медведицу со смешанным выражением страха и тоски. — Ты, конечно, говоришь складно, да ведь я люблю только одну медведицу, только эту, и, знаешь, так сильно, что готов с ней… соединиться.
Я начал молотить его куда попало.
— Размазня! — орал я ему в лицо. — Ты сам-то себя слышишь? Совсем одурел! Слушай меня и делай как я говорю! Бери палку и спасай Ноэра! Ноэра, который был твоим другом с самого детства и до последних минут, пока тебя не одолели животные страсти! Спихни его с дерева и тащи прочь от медведицы, слышишь? Ты меня слышишь?!
Пока я вопил и бесновался, Ноэр и медведица нежно ворковали между собой, и эти звуки причиняли мне невыносимую боль, как если бы крысы вгрызались в печенку. Неожиданно послышался глухой стук, и Филип охнул, будто его кто-то ударил, кто-то более сильный, чем я. Он повалился на колени, в его глазах мелькнуло удивление, затем они потухли, и Филип упал у моих ног, мертвее мертвого. Короткая арбалетная стрела вошла в его спину почти по самое оперение.
— Соллем! — крикнул я тени, бегущей по склону горы.
— Отличный выстрел, сынок! — донеслось до меня, и из-за деревьев вышли оба охотника.
— Что ты наделал? Ты попал в Филипа! Застрелил его! — Меня трясло с ног до головы.
Джем резко остановился, ахнул и отшвырнул в сторону арбалет, как будто тот раскалился добела и жег руку. Соллем-старший подбежал к мертвому телу и опустился на землю. Он осмотрел лицо Филипа, пощупал пульс на шее, прежде чем удостоверился в том, что произошло.
— Мамочки родные! О боги! — рыдал Джем. — Я думал, это медведь! Царица небесная, я убил человека! Баллок, я думал, что он напал на тебя, и я спасаю тебе жизнь! Он был так похож на медведя!
Гнев и ярость обычного, расколдованного Баллока вскипели во мне.
— А как он должен был выглядеть в этой дурацкой шапке?! Настоящий медведь вон там, там! — Я ткнул пальцем в сторону.
Однако медведица исчезла, и Ноэр — вместе с ней.
— Ноэр! Ноэр! — Я побежал за ними, но успел разглядеть лишь удаляющуюся фигуру животного, мелькнувшую в последних лучах заходящего солнца. Медведица несла Ноэра, как мать несет свое дитя, его руки и ноги обвивали ее, как цветные ленты — майский шест. В следующий миг они исчезли из виду, и на полянке остались только я, рыдающий Джем и его отец. Старый Соллем был до такой степени потрясен убийством, что даже не попытался преследовать зверя.
Вечером мы принесли Филипа обратно в Сент-Олафредс — стрелки и остальные члены отряда не нашли в себе сил продолжать охоту. Да и вообще, стоило ли оно того, когда из трех жертв колдовства, как это ни прискорбно, остался только я. Жертвоприношение, казалось, уже потеряло смысл — ведь один из нас погиб, а другого унес хищный зверь.
— Не надо себя обманывать: мы потеряли двоих, — сказал Вольфхант по пути домой.
По правде говоря, я так не считал, помня влюбленное воркование Ноэра и его мохнатой подруги, но, с другой стороны, не мог же я просто сказать: «Не переживайте, он сбежал по своей воле. Это любовь». Моим словам поверил бы только тот, кто, как и я, вдохнул запах сияющих звезд и алмазных капель росы, исходивший от медведицы, а насмешек мне хватало и без того.
Вольфхант проводил меня до дома, чтобы сообщить моим родителям о смерти Филипа. Сердце мое обливалось кровью, я не хотел слышать, как он будет разговаривать с Ма и Па, поэтому прямиком отправился в постель и забылся тяжелым сном.
Утром меня разбудила Ма, которая принесла завтрак: молоко с раскрошенным хлебом.
— Баллок, пора вставать, — сказала она. — Ты должен пойти к исправнику и рассказать ему, как все случилось. Кроме того, тебя ждут родители Филипа — они хотят с тобой поговорить… А-ах! — Мать выронила миску и попятилась, ее глаза расширились от ужаса.
— Что такое? — Я сонно посмотрел на мокрый матрас, медленно поднял взгляд на Ма.
— Сынок, ты за ночь весь… оброс.
И в самом деле, волосы на моих руках стали жестче и гуще, чем вчера, пальцы — короче, а ногти, наоборот, удлинились. Я потрогал лицо, насколько позволяли загрубевшие кончики пальцев: у меня не просто росла борода, нет! Щеки и подбородок, лоб и вообще все, кроме носа, было покрыто мягкой короткой шерстью.
Пока я ощупывал себя, Ма приблизилась к постели и трясущимися руками взяла миску. Все молоко пролилось, но раскисший хлеб остался на дне. Я прочел взгляд матери,
— Пойду приготовлю заново, — пробормотала она, заметив мой испуг, и торопливо вышла.
Я снова лег в кровать, отвернулся к стене. Мне не хотелось встречать этот день.
Ма принесла еду, убрала промокший матрас, постелила новый.
— Ну вот, — сказала она, — теперь все в порядке. Садись, кушай.
Не желая огорчать ее своим видом, я продолжал лежать, уткнувшись в стену.
