Уже вскоре после коллективизации жители села смогли осознать более выгодное положение обладателей статуса колхозника. Покидать колхоз они теперь не желали. Так, один из колхозников следующим образом описывал колхозные порядки: «…нас стариков гонят везде на работу. Такую дают не под силу, меня заперли в перевозочную артель за грузом, ездить где надо, мешки таскать, у меня опять образовалась вторая грыжа выше пупа, а то говорят с колхоза вон если не поедешь»[514]. Выходит, человек готов был терпеть лишения и физическую боль, лишь бы сохранить статус колхозника. Об этом же красноречиво свидетельствуют и письма крестьян, пытавшихся обжаловать их исключение из колхоза[515]. «За глаза» колхозную жизнь крестьяне могли поносить, однако за колхоз они предпочитали держаться. Членство в колхозе — при всех очевидных его издержках — все же предоставляло жителю села в 1930-е годы определенные гарантии (пусть даже минимальные) от возможных эксцессов государственной репрессивной политики, становилось залогом относительной стабильности в жизни. Вместе с тем, вступая в колхоз, крестьянин включался в социальный проект большевиков, присоединялся к массе таких же «строителей социализма» в деревне. Может показаться парадоксальным, но такое отношение к колхозам свидетельствовало о том, что власть выполнила важный пункт своей программы, доказав наконец упрямым крестьянам все преимущества коллективных хозяйств.
Другой формой интеграции крестьянина в советскую политическую систему являлось стахановское движение. Отношение большинства крестьян к труду вне своего личного хозяйства хорошо известно. Показательно в этом плане отношение жителей северной деревни к лесозаготовкам, на которые крестьян «загоняли из-под палки», порой используя ту же, как и в случае с принуждением к вступлению в колхоз, угрозу отправить на Соловки. В отдельных случаях крестьяне Севера публично изъявляли готовность нанести себе телесные повреждения или оказать вооруженное сопротивление представителям власти лишь бы избежать этого ярма[516]. Отношение к колхозному труду тоже стало «притчей во языцех». М. Н. Глумная даже написала специальную статью, посвященную бесхозяйственности в колхозах. По ее данным, в большинстве своем колхозники работали в колхозе «неспешно», без всякого внимания к агрокультуре и скоту, проявляя полнейшее безразличие к результатам своего труда. Исключение составляли, по мнению исследовательницы, только сталинские ударники[517]. Приобщение крестьянина к этой субобщности внутри колхозного социума творило просто чудеса в плане повышения производительности труда. Так, житель Усть-Кубинского района А. А. Архипов, страстно желая стать передовиком, писал секретарю Вологодского обкома ВКП(б) П. Т. Комарову: «…мне 25 лет, сейчас у меня средняя производительность за полмесяца 133 %, хочу быть передовиком, поэтому взял на себя обязательство поднять производительность труда [до] 160 % и выполнить за сезон 230 норм, вызвал всех лесорубов нашего участка, вызов мой лесорубы приняли и обязались выполнить план 4 квартала к дню выборов в местные советы депутатов трудящихся и мы это сделаем»[518]. О «волынке» в таких условиях не могло идти и речи. Показательно, что помимо обещания ударно работать, А. А. Архипов, подчеркнуто привязывал производственную деятельность к событиям в политической жизни страны. В этом — вся суть советской социально-политической модели, где успешная трудовая деятельность могла служить показателем лояльности государству, а социальный статус обязательно обладал своими политическими коннотациями.
