Лапти сталинизма полностью

Следуя логике Кулаковой, бригадир должен был сообщать ей сведения о «врагах», о деятельности которых было не известно ей самой. Данный эпизод ясно показывает, насколько вероятностны были по своей природе такие конспирологические домыслы. В другом случае председатель колхоза «Октябрь» Великоустюжского района писал в Севкрайком ВКП(б): «Недавно исключили из колхоза 2-х хозяйств, которые систематически вели подрывную работу среди скотниц и других колхозников. Агитировали, чтобы колхозники не ходили на работу, хлеба и на деньги дадут, чтобы скотницы хуже кормили и ухаживали за обобществленным стадом»[522]. В данном случае прозвучавшие обвинения более конкретны, вполне возможно, что среди колхозников существовало недовольство работой в колхозе. Но есть ли в последнем что-либо политическое? В современном понимании политического проступка — вряд ли, однако в сталинском СССР, где общество и государство постепенно становились диалектическим единством, любое движение индивида вне общего вектора движения могло обозначать антигосударственный акт. В этих условиях сформулировать политическое обвинение становилось делом совсем не сложным. Пожалуй, ярчайшим примером этого может служить громкий политический процесс о «Контрреволюционном вредительстве в сельском хозяйстве Междуреченского района». Проходившие по делу свидетели из числа сельских жителей обвиняли лиц, оказавшихся на скамье подсудимых, в нарушении устава сельхозартели, мелком воровстве, грубости, матерной брани — во всем, кроме собственно контрреволюционной деятельности. В результате обвиняемые были осуждены за то, что «хотели парализовать хозяйственную жизнь колхозов, дискредитировать колхозный строй в глазах колхозников, <…> проводили ставку троцкистских и бухаринских реставраторов капитализма»[523]. Однако пропаганда, участие в обсуждении политических процессов меняли людей. Документы конца 1930-х годов демонстрируют чуть ли не суеверный страх перед деятельностью «врагов», их поиски везде и всюду. Так, в 1937 году житель Хоробрицкого сельсовета Емецкого района, выступая на колхозном собрании, так объяснял недостатки в организации уборочных работ: «…мало уделено внимания на политическую бдительность и не замечаем тех людей, которые тормозят этому положению, которые ведут свою политику, как например, церковная двадцатка, которая по видимому имеется и у нас. Как на 28 августа в праздник (Преображения) в 2 часа ночи мной было услышано в доме колхозника божественное пение (молитвы) в 3 голоса. <…> Затяжка [уборочной кампании. — Н. К.] получилась в том, что может эти люди внушали в колхозников ни колхозные речи, ни советские речи, а кулацкие речи, как ранний уход и поздний выход на работу»[524]. Таким образом, хозяйственные неудачи колхоза объяснялись возможной антисоветской агитацией возможно существующей церковной двадцатки. В другом случае работник Вохомской МТС, беспокоясь по поводу нехватки на станции запчастей для техники, писал в редакцию «Крестьянской газеты»: «Надо тут посмотреть откуда нам части идут. Тут вредят этому делу». И далее по тексту письма добавлял для пущей убедительности: «…еще не все враги народа вытасканы с корнем, стараются создать недовольство масс к Советской власти, оставить массы без хлеба и продукции, понизить трудодень колхозника»[525]. Возможно, политические обвинения отчасти служили для самооправдания, снятия ответственности с самих ораторов или авторов писем. Другим мотивом могло быть сведение «личных счетов» и борьба за «место под солнцем». Наконец, нельзя исключать того, что эти люди стремились обезопасить себя или просто шли «в ногу со временем». Причины поддержки репрессивных акций власти могли быть различными, так же как заботы, чаяния, порывы и страхи отдельно взятого человека. Однако в любом случае крестьянин вновь вступал во взаимодействие с властью, ждал от последней реакции на свои поступки. В 1941 году один из жителей Вельского района просил «проверить» члена местного сельсовета И. Ф. Трапезникова только потому, что узнал о его судимости в прошлом. «Я автор сего письма не знал хорошо, но теперь узнал и удостоверяю. А посему решился сообщить», — писал он[526]. В этих словах чувствуются заискивание и робость, словно у ребенка, совершившего поступок, который желали увидеть его родители и ждущего, что его теперь похвалят. Так же и советский политический режим, используя то «ремень», то «конфетку», осуществлял политическое воспитание крестьянства. В этой системе взаимоотношений главной политической ценностью крестьянства становились лояльность и связь с целями общества-государства.