Рассматривая советский общественно-политический строй, следует однако учитывать обратную сторону этого процесса — советская власть также влияла на эволюцию социокультурного облика крестьянства. В частности, немецкий исследователь И. Баберовски в стремлении политической элиты СССР к культурной гегемонии видел одну из основных предпосылок коллективизации[534]. Само крестьянство по своей природе было последним сословием Российской империи, выжившим в огне революции и Гражданской войны. Его интеграция в социокультурное пространство новой России и социальную модель советского общества объективно было не менее сложной задачей, чем использование ресурсов деревни для форсированной индустриализации страны. Целям включения крестьянства в социальный и культурный проект большевиков во многом служили усилия советской политической пропаганды, которая в 1930-е годы играла важнейшую роль в процессе политической коммуникации власти и крестьянства. Значение пропаганды в замкнутом медийном пространстве деревни сложно переоценить. Прежде всего, она сообщала крестьянину доступную для его понимания информацию о событиях, происходящих в стране и мире. Пропаганда также предлагала жителю села возможные стратегии поведения в новой, непривычной для него ситуации. Этот аспект особенно важен, если учесть масштабность и необратимость перемен происходивших в жизни села в 1930-е годы. Рисуя яркие образы тех или иных социальных общностей, будь то «кулаки» или «сталинские ударники», пропаганда тем самым конструировала социальную реальность села, становилась фактором общественной эволюции. Наконец, политическая пропаганда давала «в руки» крестьянина грозное оружие для решения своих повседневных проблем, сведения личных счетов и борьбы за свое существование в непростой перенасыщенной злобой и конфликтами жизни деревни 1930-х годов. В конечном итоге пропаганда предоставляла индивиду определенный «символ веры», оставляя ему возможность в определенных границах формировать отношение к последнему.
Тем самым власть ставила крестьянина в ситуацию сложного психологического выбора. Этот выбор не являлся одномоментным, осуществлять его крестьянину приходилось практически ежедневно, в процессе повседневной жизни. Сталинское государство, в свою очередь, словно подталкивая индивида по ступенькам этой невидимой, состоящей из череды повседневных решений лестницы, способствовало тому, чтобы крестьянин дал приемлемый для власти ответ. Можно обозначить несколько граней такого индивидуального выбора. Во-первых, крестьянин был волен принимать или отвергать информацию, предлагаемую пропагандой. Однако последнее служило индикатором явной нелояльности советской общественно-политической системе. В этом случае человек рисковал стать жертвой карательной политики государства, быть насильственно удаленным из мира деревни, поставить под угрозу благополучие себя и своих близких. Другая грань выбора заключалась в том, что именно выбирать из идей, звучавших в агитационных материалах. Здесь крестьянство Русского Севера продемонстрировало изрядную избирательность. Так, на рубеже 1920-х — 1930-х годов из двух составляющих пропагандистского концепта коллективизации большей поддержкой пользовалась «классовая» составляющая, поскольку она позволяла крестьянам бороться за свою жизнь и благосостояние среди хаоса будней «великого перелома». В середине 1930-х годов оказались востребованы идеи ударничества, ставшего механизмом социальной мобильности крестьянства. Репрессивная пропаганда также находила свою аудиторию среди жителей села, поскольку могла выступать в качестве инструмента регулирования внутренних конфликтов в деревне. Разумеется, крестьянин чаще поддерживал те пропагандистские концепты, которые в той или иной степени соответствовали его потребностям. Все дело в том, что власть создавала условия, подкреплявшие пропагандистские лозунги и соответствующие этим потребностям индивида. Крестьянину нужно было сделать лишь правильный выбор. Наконец, еще одна грань выбора — как именно использовать полученную информацию. Крестьянин мог интерпретировать ее, пересказав как похабный анекдот своему собрату по деревне, подвергая себя тем самым риску, отмеченному выше. Крестьянин также мог просто поднять руку, голосуя на деревенском собрании и таким образом продемонстрировать свою лояльность власти. А мог и проявить активность, например, взяв повышенные обязательства в соцсоревновании или написав «письмо во власть» о «вредительстве» в своем колхозе. Выбор, как поступать, оставался за индивидом, но вообще-то власть поощряла подобную активность. Таким образом, шаг за шагом создавались условия для участия крестьянина в повседневных практиках власти. Характер политической коммуникации в 1930-е годы в целом служил подобного рода интеграции индивида и власти.
